[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Виталий Полосухин

ОСТРОВ МЁБИУСА

- Вит! – окликнули кого-то.

Я надел наушники и направился к метро. Моего плеча коснулись. Я на секунду замер. Неужели, Аня решила подстеречь меня около института? Давненько она этого не делала...

Я обернулся. Огромные серые глаза в пол-лица – первое, что бросалось... вот, чуть не скаламбурил. Писатель. Где-то я эти глаза видел... Давно... Улыбку эту тоже видел. Умная улыбка. Светлые волосы, стрижка мальчиком. Загар, явно не московский. Глаза... Глаза не отпускали, гипнотизировали, улыбка ждала. Господи, где же я ее видел?!..

- Вит... – повторила она, уже не громко. И я вспомнил. Так меня называл только один человек. Она пыталась объяснить мне, что Виктор и Виталий – это одно и то же имя и в доказательство приводила уменьшительное Витя. Я не понимал, почему она не хотела называть меня хотя бы Вик...

- Мери? – неуверенно спросил я. Она кивнула. Хотя звали ее, конечно, не Мери, а Марина. Я ей мстил так. Когда-то очень давно. Лет пять назад. И совсем в другом месте.

Мимо шли сокурсники, нерешительно косясь в нашу сторону. Третий год вместе, а всё незнакомые. Такой уж я нелюдимый. Но тут я заметил, что расслабился, будто оказался дома или в компании друзей. И лицо мое наверняка сбросило обычную жестковатую маску.

- Я сначала думала, что обозналась. Ты сильно изменился. А сейчас вижу, что ты совсем такой же. – Марина улыбалась и смотрела.

- Сколько лет, сколько зим, - глупо выдавил я давно зудящие на языке слова.

- Пять лет и четыре зимы, - ответила Марина. Я попытался сбросить наваждение и тряхнул головой. Не получилось. Она была совсем из другого мира, который давно ушел в прошлое, почти забылся. Она была тут, в этом месте, в это время нелепым, невероятным предметом, кино-персонажем, сошедшим вдруг с экрана в зал, сном, который не кончился, когда ты проснулся. Она была необъяснима серой осенней Москвой, этими машинами у тротуара, Некрасовкой, Институтом, Макдональдсом. Однако же, она была.

- Да, - неловко произнес я, пытаясь вспомнить, как мы вместе плавали на перегонки до Песчаной Косы, как вместе загорали на спасательском куске пляжа, катались на катамаране и дрались по ночам подушками. Но у Марины тогда были длинные волосы. И фигура была другая. Вернее, это сейчас фигура, а была фигурка.

Она почувствовала, что неловкость не проходит, а наоборот усиливается. И взяла меня за руку.

- Пойдем. Ты есть хочешь? Я всегда мечтала побывать в Макдональдсе. Там и поговорим.

И я послушно пошел за ней, не отпуская холодных чужих пальцев и вспоминая, взял ли с собой последний «стольник». Вместо этого я вспомнил совсем другую вещь. Моя рука сама заскользила вверх по ее запястью, с непозволительной даже для старых знакомых наглостью забралась под широкий рукав странноватой брезентовой куртенки, выше, выше... Я не удержался и вздохнул. Интонация этого вздоха была странной. Без облегчения или наоборот. Совсем другое чувство.

- Маришка... – произнес я с той же интонацией вздоха, печально-жалеюще-родной. Мои пальцы нащупали широкую грубую борозду шрама. Я знал, как выглядит этот шрам, змеей завиваясь к изгибу локтя. Я помнил, как много крови текло из распоротой острым каменным ножом плоти. Я видел, как Марина, закусив губу, сжимала здоровой рукой неровные края раны, глухо стонала и не отрываясь глядела на проступающую между пальцев густую кровь. Этот шрам все поставил на свои места. Я замер на месте, притянул ее к себе и обнял так, как не умел еще обнимать в четырнадцать лет. Ее волосы пахли как тогда – морем, крупным раскаленным песком и шелковицей. Правда, был еще какой-то другой запах, словно аптечный.

- Ну, вот, - пробормотала Марина. – Я же тебя просила не трогать...

- А я и забыл совсем, - весело ответил я и повторил: - Маришка... Как же ты здесь очутилась? Это же просто чудо какое-то!

- Каждому чуду есть свое объяснение, - сказала она. И я опять вспомнил. Она любила так приговаривать.

- Ну, пошли есть. Я тоже голодный. Только там дорого.

- Ерунда, - махнула рукой Марина. – А это что, Тверская?

- Конечно. – Я проследил за ее взглядом. Взгляд был скептически-оценивающий. Он пробежал и по нищим у перильцев, и по Пушкину, и по фонтану.

- А где же эти... ночные бабочки?

- Ночные бабочки будут ночью.

- Точно. Я – дура.

Она обзывала себя все с той же непринужденностью.

Время было давно послеобеденное, и свободных столиков оказалось в избытке. Я скромно заказал молочный коктейль и пакетик картошки, предпочитая, как всегда в таких случаях экономить за свой счет. Чтобы дама ни в чем себе не отказывала. В пределах имеющейся суммы, конечно.

А она и не отказывала. И когда я понял, что стольника запросто может не хватить и начал нервничать, Марина достала бумажник и спросила кассиршу:

- Полтысячи разменяете?

Я собрался было возразить, но решительность Марины возражений не допускала. Кроме того, в бумажнике я заметил этих полтысячных небольшую пачку. А глаза, подгоняемые нехорошим чувством, заскользили по новенькой кружевной кофточке, по длинной юбке, судя по оторочке, явно не рыночного происхождения, по девственно новым туфелькам за две тысячи минимум (как-то было у меня желание купить Ане такие; впрочем, оно очень быстро угасло). Странновато поверх этого сверхэлегантного новья смотрелась только черная брезентовая курточка с квадратными карманами на груди. Еще я заметил, что на левом рукаве курточки спорота какая-то эмблема, и приготовился требовать объяснений. Или, хотя бы попросить.

Когда Марина взяла поднос, ее левая рука затряслась. Мелко-мелко, как у немощного старика. Она, кажется, этого не замечала, а во мне снова появилась жалость. Пожалуй, единственное, к чему я испытываю жалость, это к девушкам, чье совершенство судьба решила сбалансировать таким жестоким образом. Ну, и еще к покалеченным кошкам и собачкам.

Мы выбрали столик в дальнем углу. Я, медленно потягивая молочный коктейль с пенкой и кусочками льда, смотрел, как Марина ест. Она действительно была голодна. Когда содержимое подноса уменьшилось втрое, я, наконец, начал спрашивать.

- Как же ты меня нашла?

Чебурашка начал издалека. Марина подняла взгляд. Нет, ну как люди с такими глазищами рождаются?!

- Маленькое чудо. Я же помню, ты всегда хотел быть писателем. Купила справочник «ВУЗы Москвы», узнала адрес. А там все было просто. Кроме того, мы же с тобою в один день родились. Так что, это было совсем просто.

Я так и представил себе, нашу Светку, которую я и то побаиваюсь. Из нее же лишнего отгула не вытянешь, ни то что сведений о студенте.

- А если бы я не Литературном учился? Мало что ли мест для начинающего писателя?

Марина запила коктейлем.

- Я же говорю – маленькое чудо.

- Таких чудес не бывает.

- А ТАКИЕ бывают? – вдруг тихо спросила она. И я сразу понял, что она имеет ввиду.

В коктейле ясно ощущался привкус тайны. Давний, знакомый вкус, с которым мы пили на острове горячий китайский чай из термоса, заедая его кусками ветчины и виноградом.

- Ладно. Расскажи лучше, как ты жила это время. Учишься где-нибудь? Или к нам поступать приехала? Как поживает твоя нежно любимая физика?

- А зачем мне учиться? Я и так уже доктор наук.

- Ага. Я тоже без пяти минут ЧСП.

- Ты мне что, не веришь?

Коктейль застрял у меня в горле.

- В каком смысле?

- В прямом. Я – доктор электро-магнитной и дисперсной физики.

Кажется, я выпучил глаза, потому что Марина полезла в сумочку и достала оттуда пластиковую карточку, на манер телефонных. Справа была видна микросхема, а слева – Маринина фотография с комсомольским фасом. И надпись: «Доктор Ледянская Марина Андреевна, лаборатория №7, допуск 3».

- Что это за фигня? – пробормотал я, вертя в руках карточку.

- Это у нас удостоверения такие.

- У кого это у нас?

- Научно-Исследовательский институт физики поля, Фанагория-2, третья категория секретности.

- Чего-чего? – почти прошептал я, чувствуя, как засосало под ложечкой. – Бред собачий! Ты ведь моя ровесница... Мы же с тобой почти в один час родились... Тебе же сейчас всего...

- Девятнадцать, - Марина кивнула головой. – Но доктор я без году неделя. Совсем недавно защитилась.

- А-а... – понимающе протянул я. Брешет девка. Физика – это вам не детективы сочинять. Тут в девятнадцать книжку и Энштейн не выпустит.

- Не веришь, - утвердительно сказала Марина. – А помнишь, я ведь тебе обещала раскрыть ту загадку. Так вот. Я ее раскрыла. А там оказалось золота – греби лопатой, даже пылью не присыпано. У нас весь институт сейчас под это работает.

- Ну, ладно. – я медленно приходил в себя. – Раз у вас все такое секретное, как же тебя отпустили? Я, прости меня, кое-что соображаю в этих делах.

- А я сбежала, - улыбнулась Марина. – Веришь?

- Верю, - улыбнулся я в ответ. Это мы можем. А остальное – шутка, конечно.

- А если честно, куда от них сбежишь... – вдруг сказала Марина, допивая коктейль. Она подвинулась ко мне, взяла руку и положила на свою загорелую шею. – Вот здесь, под ключицей...

Я робко провел пальцами по ее коже, не ощущая ничего особенного. Но она раздраженно прижала пальцы к кости. И я почувствовал. Больше всего это было похоже на головастика. Или на сперматозоид. Шарик с хвостиком, перекатывающийся под кожей и упирающийся в ключицу.

- Неопытное удаление влечет закупорку сонной артерии со всеми вытекающими. За разглашение государственной тайны тоже полагается взыскание, но хрена они с меня взыщут. – Марина рассмеялась. – Знаешь, как называется то, что мы видели на острове? Дисперсная аномалия Ледянской. На мне весь институт держится!..

Марина отвела взгляд и пусто посмотрела на улицу. Я потерял ощущение реальности. Нет, мне, конечно, не привыкать... Но одно, это писать дурацкие фантастические брульоны, а совсем другое – это вот так вот, пальцами, под кожей...

- Аномалия, в рот ее чих-пых. Каждому чуду есть свое объяснение - тихо сказала Марина. – Можно я твой коктейль допью?

- Пожалуйста, - рассеяно согласился я. А сам вспомнил то лето на Черном море, остров, куски морсокй пены на скалах, старика Дуката, тяжело опирающегося на свою палку. Палка уходит в серый мокрый песок, а Дукат, широко расставив ноги, словно пытается остановить взглядом толстые сизые волны, бегущие нам на встречу.

Чистое морское солнце разбудило меня свежими лучами. Удивительно хорошо было просыпаться в этой маленькой «спасательской» комнатке, в этих смешных кроватях из ДСП, на этих подушках, в которых вместо перьев – поролон. Нет, у Дуката тоже было хорошо, просто замечательно. Но у спасателей и у Дуката было хорошо по-разному. У него – большущая пружинная кровать с начищенными до блеска шарами, которые, если проснуться ночью, казалось, светились своим таинственным лунным светом ярче лампы. А на толстой пуховой перине снились только сказки. И теплые стены лакированного дерева пахли совсем по-другому, чем здешние холодные, крашеные в цвет морской волны. А уж как кормил меня Дукат, это точно на убой! Глубокие тарелины с золотой каймой и странными рисунками на дне: толстые мальчики в матросках и девочки в старомодных шляпах сидящие на велосипедах почему-то боком. Когда я ел из этих тарелок наваристый гороховый суп или жареную до золотистой корочки гусиную лапу, меня переполняла гордость. Сам не знаю, от чего.

Я перевернулся на бок, поудобнее устраиваясь под одеялом. Спать я больше не хотел, но сонное ночное тепло было таким приятным...

На соседней кровати, через тумбочку, лежала Маринка. Она еще спала, отбросив во сне одеяло на пол и смешно поджав ноги. Она спала в купальнике, потому что с утра мы сразу бежали на море. Ее длинные русые волосы перепутались и закрывали лицо. Но она мне все равно нравилась. Вот интересно, почему ни одна девчонка в классе мне так не нравится как Маринка? Ведь она не красится косметикой, не надевает обтягивающие юбки и майки. Мне с ней просто хорошо. И удобно как-то. Она своя. Нет, не в доску, как Андрюха. Просто мы с ней понимаем друг друга почти без слов.

Первый раз я встретил Маринку на «спасательском» пляже неделю назад. Я совсем недавно приехал из Москвы, и Песчаная Коса с ее бесконечными пляжами, невероятно ярким солнцем, невероятно синим небом, невероятно зелеными шелковицами и невероятно каким угодно, но только не черным морем заставили меня забыть про столицу. Безумно здорово было просыпаться утром и, быстро надев кроссовки, бежать по тропинке на пляж. Солнце только-только поднялось из моря, и пляж принадлежал только мне.

Одним таким утром, пахнущим рыбой, водорослями и сухим, еще не горячим песком я заметил, что метрах в пятидесяти от берега медленно плывет по волнам что-то странное. Это было не похоже на лодку или катер, и уж совсем не похоже на какой-нибудь морской мусор. Кроме того, приглядевшись, я заметил, что там кто-то шевелится. Мне стало жутко интересно. Я разбежался и нырнул в холодную воду. Когда я стал подплывать ближе, то понял, что это катамаран. Рядом, плавая вокруг и иногда ныряя, суетилась девчонка. Мокрые непонятного цвета волосы были скручены в узел.

Скоро она заметила меня. Продолжая плыть по направлению к ней, я думал, что она сейчас сделает. Скажет, чтобы греб обратно или сделает вид, что меня здесь нет? Хотя последнее, это вряд ли. Такое может сойти в Москве, но никак не здесь, где на километр вокруг кроме медуз и бычков ни одной живой души.

- Эй! Плыви скорее сюда! – крикнула девчонка и замахала мне рукой. – Привет!.. – выдохнула она, отплевываясь от воды. Я заметил, что у нее очень большие глаза, просто невероятно большие, серые, с длинными мокрыми ресницами. - Ты в катамаранах разбираешься? Он почему-то крутиться перестал...

- Сейчас разберемся, - деловито ответил я и полез на баллоны.

- Я бы его бросила, - объясняла мне девчонка, - Но меня дядька убьет, это же их катамаран!

Я попробовал крутануть педали. Педали крутанулись, но винты остались стоять, как были. Я свесился с сиденья и попробовал разглядеть, что там внизу между баллонами. Не видно было ни фига. Я любил разбирать свой велосипед, но тут устройство было совсем другое.

- Подшипники сорвались, - изрек я серьезным тоном. – Здесь не починишь.

- Что же делать? - девчонка забралась ко мне и села на соседнее сиденье. Я пожал плечами и тут же пожалел об этом. Мужчине подобает быть решительным и не теряться.

- Можно сплавать на берег и позвать кого-нибудь. Где твой дядька живет?

- Там, на спасательной станции, - девчонка махнула рукой в дальний конец берега. Да, далековато. Дукат нам, конечно, не поможет, он старый и ходит, опираясь на полированную деревянную палку с ручкой, похожей на клюв фламинго.

- А давай попробуем его столкнуть, - предложил я.

- Да ты что! Он же здоровенный какой!

- Но ведь по воде же! – веско ответил я. Мы спрыгнули в воду и уперлись руками в скользкие стенки баллонов.

- Раз! Два! Три! – крикнул я и что есть силы стал грести ногами. Медленно-медленно, как будто внутри баллонов был не воздух, а мокрый песок, катамаран сдвинулся с места. Дальше пошло легче – волны подгоняли его сзади, и нам было совсем не тяжело. По крайней мере, мне.

- Ты как там? – спросил я девчонку через борт.

- Нормально, - отозвалась она, - Я думала, будет тяжелее. Тебя как зовут?

- Витя, - ответил я и, решив, что это как-то несерьезно, добавил, - Витек.

- А меня – Марина. Ты приезжий, что ли?

- Да, - удивленно ответил я, - А как ты догадалась?

- Красный! – крикнула она и засмеялась. Это было правдой – позавчера я сгорел на пляже, и Дукат мазал мне плечи и спину холодной сметаной. Марина была совсем другой – цвета кофе, чуть-чуть разбавленного молоком.

Загнав катамаран на прибрежный песок, мы легли рядом и обсыхали под утренним солнцем. Оно грело не жарко, но моей обгоревшей шкуре это было только приятно.

- А ты откуда? – спросила Марина. Ее волосы высохли и оказались светло-русого цвета.

- Из Москвы.

- Здорово! – восхищенно протянула она. А я в который раз удивился. Когда я ездил к бабушке в Курск, там ребята тоже восхищались этим, а некоторые даже не верили. Я этого никогда не понимал, мне казалось, что Москва – самый обычный город, только больше Курска. Люди, правда, в Москве были какими-то другими, ну и что. Гордости оттого, что живу в столице, я никогда не чувствовал.

- А ты местная? - спросил я у Марины.

- Ага. Летом живу с дядькой на спасательной станции, а так – на берегу. Я бы и так жила на станции, но в школу надо ходить. У нас здорово – сказала она, помолчав, - Рома катает меня на катере, а Галька – такая веселая. Слушай! – Марина поднялась на локте, - Пошли к нам, я тебя познакомлю! Они, наверное, уже проснулись...

- А как же катамаран?.. - неуверенно спросил я. Но Марина сразу меня раскусила.

- Да не бойся ты! Они – классные!..

Ромой Марина называла своего дядьку – высокого, почти черного усатого мужика с волосатыми ногами и сизой татуировкой на плече. Я никак не мог разобрать, что на ней нарисовано. А Галька была красивой женщиной, очень молодой, но не девчонкой. У Гальки были длинные черные волосы и красивые белые зубы. Она много смеялась, а ее улыбка, казалось, блестела. Я не верил, что такие люди могут убить за какой-то старый катамаран.

Мы сильно подружились. Я не расставался с Мариной ни на минуту, мы даже ночевали вместе, то на станции, в маленькой комнатке с двумя кроватями и тумбочкой, то в доме у Дуката. Рома с Галькой спали на улице, в гамаке, и Марина говорила, что они там целуются.

Рома и Галька оказались действительно классными. Он возил нас на катере, ловить рыбу и нырять с аквалангами, а она вкусно готовила апельсиновое желе и пироги с шелковицей. Как-то раз на станцию приковылял Дукат. Ему наверное стало скучно без нас с Маринкой. Они долго говорили с Ромой и, как мы с Мариной и Галей решили, очень друг друга зауважали.

Марина оказалась не совсем обычной девчонкой. На тумбочке в нашей комнате лежала книга, на которой крупными буквами было написано «Физика», и вверху – «Л. Эллиот» и «У. Уилкокс». Книга была очень толстая, почти такая же, как мой «Властелин Колец» под кроватью, в доме у Дуката. Я как-то спросил Маринку, она что, отстает по физике? Маринка посмотрела на меня чуть-чуть обиженно и ответила:

- Мне просто нравится.

И уже через час мы вдвоем листали эту книжищу, и я удивлялся, как она все интересно рассказывала и как легко объясняла задачки. Я, кажется, и сам полюбил физику. И взамен открыл Марине, что очень люблю книжки и мечтаю стать писателем.

А еще через день выяснилась невероятная подробность, связавшая нас еще больше. На Косу редко приходили газеты – их привозили вместе с письмами с Берега на маленьком старом корабле с бело-сине-красной трубой. Он приходил поутру, бросал якорь далеко от берега, и гудел, громко и пронзительно, будя чаек. Мы с Маринкой тут же выскакивали из дома и бежали к катеру. Рома выходил следом, и мы плыли к кораблику. Бородатый мужик в тельняшке, фуражке и с трубкой в зубах передавал Роме мешок с почтой и, не обращая на нас с Маринкой внимания, уплывал назад. Мы считали его самым настоящим моряком и очень уважали.

Так вот, мы с Маринкой листали свежую газету. Политическая ерунда нас не интересовала, зато на последней странице были кроссворд и гороскопы.

- Ты кто по гороскопу? – спросила Маринка.

- Овен.

- Здорово! Я тоже. А когда ты родился?

- Двадцать седьмого марта, - ответил я и вздрогнул. Маринка выпучила глаза, отчего они стали уж совсем невероятного размера, и уставилась на меня. – Ты чего? – робко выговорил я.

- Фантастика! Не может быть!

- Что? – спросил я, ничего не понимая.

- Я тоже. Я тоже родилась двадцать седьмого марта!

- Здорово, - я облегченно вздохнул. В моей голове уже крутились самые разные мысли, после которых это открытие не произвело на меня большого впечатления. Но это была действительно фантастика.

За неделю мы сдружились окончательно. Я забыл про Москву, про Андрюху, про всех. Для меня существовали только море, пляж, Дукат, Рома, Галька и конечно Марина, которая наконец начала просыпаться.

Она глубоко вздохнула, и в чистом луче солнца взболтались пылинки.

- Привет, Вит, - сказала она, сонно улыбнувшись. Маринка почему-то называла меня так, объясняя, что Виталий и Виктор, это одно и то же имя. А я в отместку звал ее Мери, иногда даже Марусей. – Пошли купаться? – спросила она, как обычно, едва продрав глаза.

- Пошли, - как обычно ответил я. Вдруг с улицы раздались приглушенные голоса – разговаривали Рома и Дукат. Мы моментально проснулись и подкрались к окну.

Окно нашей комнаты, которая была, кстати, на втором этаже спасательского домика, оказалось очень удобным для подглядывания – оно было без подоконника и, соответственно, без цветочных горшков. Дукат, в коричневых отглаженных брюках и белой рубашке стоял, широко расставив ноги и опираясь обеими руками на свою палку. Рома, как всегда в одних рваных джинсовых шортах выглядел рядом с ним диким аборигеном.

- Я за детей боюсь, - сказал Дукат. – Будьте поосторожнее.

- Не волнуйтесь, - махнул рукой Рома, - не первый раз. К тому же, до берега он наверняка не дойдет.

- Знаете, Роман, вы, конечно, сочтете это стариковским бредом, но у меня недоброе предчувствие.

- В чем дело?

- Только не смейтесь. У меня обычно кости ноют перед этим.

- Ну?

- Так вот, сейчас они, почему-то молчат.

Я не видел лица Ромы, но, судя по тому, как Дукат сжал клюв своей палки и укоризненно затряс бородкой, он едва сдерживал усмешку. Мы с Мариной переглянулись. Запахло тайной.

- По-моему, мы должны знать, в чем дело, - произнесла Марина.

- Резонно, - согласился я.

Мы спустились по узкой деревянной лесенке на первый этаж и выбежали на улицу.

- Дядь-Ром, что случилось?! – крикнул я на бегу. Рома обернулся к нам и со спокойным лицом ответил:

- Смерч идет.

Мы замерли на месте.

- Как смерч... – пробормотал я. – А это опасно?

- Нет, - Рома отрицательно качнул головой, - Я даже собираюсь в море, его посмотреть.

И прежде, чем я успел раскрыть рот в восторженном вопле, Маринка уже кричала:

- Мы с тобой! Мы с тобой!

Дукат с Ромой переглянулись, и Рома вдруг громко расхохотался. Вслед за ним засмеялся и старик.

- Видите, - сказал Рома сквозь смех Дукату, - я ни слова не сказал!

Целый день мы ждали смерча. Но сначала просто потемнело небо. Редкие облака испугано бежали со стороны моря, словно кто-то подгонял их. Рома иногда залезал на деревянную вышку с красным флажком на крыше и смотрел в подзорную трубу. После обеда он отправился на склад и вышел, неся в руках три ярко-оранжевых спасательных жилета. Следом за ним шла Галька. Она не улыбалась.

- Облачайтесь, ребятня! Нас ждут морские приключения!

У меня заныло под ложечкой. Я чувствовал, что начинается самое интересное за все время моего отдыха.

Забухтел мотор катера. Мы забрались на борт, а Галька подошла к корме.

- Ром, а Ром... – робко позвала она. Рома, проверявший гирокомпас, обернулся. – Пойди сюда.

Он соскочил в воду и вышел на берег. Мы с Мариной многозначительно переглянулись. В ее глазищах бегали непонятные мне искорки, а плечи чуть заметно подрагивали.

- Ром... Ты там... Аккуратнее. Ты ж без башни, мальчишка...

- Не бойся, девчушка, ничего страшного нету. До нас ему километров пятьдесят, не меньше будет. К обеду вернемся. – Он поцеловал Гальку, а она положила ему руку на плечо и нерешительно погладила.

- Осторожнее...

Рома отцепил катер, уперся в корму мускулистыми загорелыми руками и сдвинул в воду.

Мы быстро удалялись от берега. Ветер усиливался, Марина собрала волосы в узел и стала похожа на пучеглазого инопланетянина. Я обернулся. Галька стояла на берегу, как Венера на картине Батичелли – положив одну руку на грудь, а другую на бедро, волосы развевались по ветру. Не хватало только раковины под ногами.

Это было чудесное, изумительное ощущение. Ветер бросал в лицо горькие холодные брызги, катер несся в темно-серую даль, подскакивая на волнах. А волны становились все выше, пенные гребни, раньше белые, теперь были какого-то грязноватого оттенка и между ними иногда проскакивали испуганные рыбы. Вдруг мы увидели.

Небо и море стали одного цвета. Только на горизонте их разделяла широкая и расплывчатая желто-багровая полоса. Но теперь к этим цветам, составлявшим сейчас весь мир, прибавилось еще кое-что. Серебристая ниточка, свисавшая откуда-то сверху и уходившая нижним концом в море, расчертила горизонт. Ниточка изгибалась, как живая, закручивалась, росла на наших глазах, двигаясь по направлению к катеру.

Рома заглушил мотор и выпрямился над ветровым стеклом. Теперь слышался только шелест волн, все убыстрявших свой бег, да редкие глухи щелчки - по дну катера ударялись рыбешки. Нитка приближалась, медленно превращаясь в канат. Все молчали, пораженные этим зрелищем. И в этой испуганной тишине внезапно родился еще один звук. Сначала его заглушали волны. Потом он слился с ветром, словно шпион, подкрадываясь к нашим ушам. И когда прятаться стало бесполезно, звук зашипел. Тоненько, едва слышно, извиваясь в такт смерчу, впиваясь в уши тонкой противной змейкой. Смерч рос, и рос звук, из робкого шипения превращаясь в свист. Но свист совсем другой, не такой, когда свистит человек или, там, кипящий чайник на плите. Так свистит, разве что, ветер во время сильного ливня, пытаясь просочиться между щелями фрамуги. От этого нечеловеческого свиста у меня по телу побежали мурашки. Ведь вокруг не было ни стен дома, ни окон, ни теплой кружки чаю и уютного кресла с книжкой. Только море, только страх. Волны, небо и живой серебристый змей, танцующий между ними.

Я вздрогнул и оторвался от этого зрелища. Марина положила свои горячие, чуть дрожащие пальцы на мою руку и сжала. И мне стало не так страшно. Я почувствовал, что мурашки проходят и свист уже как будто не такой жуткий. Я улыбнулся Марине, и она нерешительно улыбнулась в ответ.

Тем временем стало почти совсем темно. Только багровая, уже без желтого, полоса горизонта подсвечивала сумрак. Канат превратился в извивающийся столб, а свист – в глухой рев. Вдруг раздался тупой удар, и Маринка вскрикнула. Рома резко присел, и мы увидели причину этого неожиданного звука. На носу, прилепившись к ветровому стеклу, лежала приличных размеров рыбина. Она была мертва и глядела на нас безумными выпученными глазами.

- Смотри, - вдруг прошептала Марина, и я проследил за ее рукой. То, что я увидел, окатило меня волной такого ужаса, которого я не испытывал никогда в жизни. – Волны вовнутрь, - давясь собственным голосом, сказала она.

На берегу нас встречали молчаливо-взволнованный Дукат и нездорово радостная Галька. Потом был душистый китайский чай из маленьких чашек фиолетового стекла и горячие пироги с шелковицей. Вообще, шелковица – странная ягода. Этакая черная малина размером со среднюю сливу, и при этом растет на деревьях. Шелковичные деревья, кажется, единственные, которые есть на Косе. А вкус этих ягод просто неописуемый! Пироги с ними Галька готовит немеряно вкуснющие! Но в этот раз она особенно постаралась, словно хотела, чтобы, отведав этих пирогов мы больше никогда не захотели уплывать куда-либо.

Когда все наелись, и Галька перестала суетиться, она, наконец, заметила, что мы с Мариной и Рома – какие-то пришибленные. Дукат давно оглядывал нас с плохо скрываемой озабоченностью. Но они ничего не спрашивали, наверное, думали, что на нас так повлияло увиденное. И, конечно, были правы.

Вечером мы с Мариной пошли ночевать к Дукату, а Галька и Рома, как обычно, нас провожали. Звезд видно не было – тучи еще не рассеялись и, наверное, не рассеются до утра. Поэтому за границей света, которая окружала спасательную станцию, простиралась чернота. Только по шелесту волн можно было догадаться, где начинается море. Рома взял фонарь, но мы с Маринкой попросили его пока не светить: мы разулись и шли по холодному песку, угадывая, когда краешек волны подкрадывался к нашим ногам. Обычно теплое вечером, в этот раз море так и не успело согреться за день.

- Роман, друг мой, взгляните на море, - раздался за нашими спинами тихий голос Дуката. Не знаю как Рома, а мы оглянулись. – Вы ничего не замечаете?

- Не замечаю, - ответил Рома, и тон его голоса мне не понравился. – Маяка.

- Точно! – воскликнула радом в темноте Маринка, - Маяк потух!

- Какой маяк? – спросил я.

- Там старый маяк на острове, - ответила мне Маринка, - Его по ночам зажигают, ты что, разве не замечал?

Я действительно вспомнил, что видел острый свет, мерцавший где-то рядом у горизонта, но думал, что это какая-нибудь странная звезда или планета. В Москве я, конечно, обратил бы на нее внимание, но над морем небо очень щедрое на разные фокусы и странности.

- Обязательно надо будет сплавать завтра, проверить, - сказал Рома, включив фонарь, - Смерч шел в их сторону. Может быть остров задело...

Мы с Маринкой тут же навязались ему в попутчики. Рома рассеяно улыбнулся и ответил, что без нас он никуда. А я стал расспрашивать про этот маяк – мне было жутко интересно, откуда он там появился.

- Это что, тот маяк, который Александр Македонский построил?

- Нет, - Дукат рассмеялся. – По сравнению с тем наш маяк совсем новый. Его построили в начале этого века и с тех пор на моей памяти два раза перестраивали.

И Дукат рассказал историю. Когда-то Песчаная Коса была частью суши и выдавалась далеко в море большим полуостровом. В самом конце восемнадцатого века где-то в Черном море случилось моретрясение. А через некоторое время жители Косы обнаружили, что полуостров уходит под воду. Вернее даже не он уходит, а вода поднимается. В месяц примерно по сантиметру. Сначала никто не испугался, похожие явления иногда случались и раньше. Но проходил год за годом, а уровень воды только рос. И жители, видя, что улучшения ждать не приходится, стали переселяться на Берег. Тогда еще берег никто не называл Берегом. Это случилось уже потом, когда Песчаную Косу почти целиком накрыло морем, и до оставшегося небольшого кусочка приходилось добираться на корабле часа два. На этом острове остался небольшой курортный поселок, где жили, в основном, старики и неисправимые романтики. А на маленьком скалистом островке примерно посредине между Берегом и тем куском, который оставил за собой название Песчаной Косы, построили маяк, чтобы корабли случайно не натолкнулись на крыши старых домов и отмели, которыми раньше были виноградные холмы. На этом маяке всегда жили три вахтенных. Раньше они менялись каждый год, но последние пять лет там поселилась «неразлучная троица». Один смотритель был отставным моряком, другой астрономом-любителем, а третий – молодым художником. Эта троица не очень любила гостей, и только почтовый кораблик раз в неделю завозил им канистры с маслом.

Когда Рома и Галька расстались с нами у калитки дома Дуката, а старик пошел кипятить молоко, мы зажгли лампу в гостиной и принялись строить предположения о том, почему потух маяк.

- Скорее всего, их унесло смерчем, - решила Маринка. – Что еще могло случиться?

- А может быть, их смыло большой волной? – предположил я.

- Ну, вот еще, - фыркнула она, - Кто ж в такую погоду будет выходить на берег – это же самоубийство!

- Тогда может быть маяк разрушил смерч?

- Вряд ли, - Дукат внес кружки с дымящимся молоком и абрикосовое варенье на подносе. Он прихрамывал, и я подбежал к нему, чтобы забрать поднос.

– Вряд ли. – Дукат присел в плетеное кресло-качалку и положил палку между ног. – Маяк сложен и тесового камня. Строения у моря всегда строят с большим запасом прочности, особенно такие важные. Часто случаются бури и смерчи, а строить после каждого ненастья новый маяк, сами понимаете, невозможно.

- Я думаю, такие смерчи случаются не часто, - вдруг таинственным голосом сказала Маринка. А у меня снова мурашки пробежали по спине. Чтобы прогнать их, я стал смотреть на мошек, летавших тучкой вокруг лампы – это зрелище было очень уютным, и от него становилось спокойнее на душе. А Маринка тем временем как могла, рассказала то, что мы видели на катере.

- Это было, как будто море вывернули наизнанку. Но его ведь не вывернули, иначе бы дно было сверху. Просто волны... Они стали вовнутрь... Я не могу объяснить, как это... В общем, это надо видеть. Хотя, честно говоря, мне сейчас кажется, будто мне это все померещилось.

- Тогда уж и мне тоже померещилось, - буркнул я, недовольный, что такую классную историю Маринка рассказала без меня.

Выслушав рассказа Марины, Дукат задумался. Он положил руку на свою острую бородку и стал двумя пальцами скручивать ее в косичку.

- Как вы думаете, ребятки, - произнес он наконец, - Роман будет не слишком против, если к вашей молодой компании привяжется один хромой старик?

- Ого! – изумленно воскликнула Марина, - Это становится все интереснее! Вы думаете, там случилось что-то серьезное?

- Не знаю... И мне это очень любопытно. Я одно время увлекался всякого рода загадками...

- Если что, - уверенно сказал я, - Мы вас контрабандой протащим!

Дукат взглянул на меня керосиновыми огоньками, засмеялся, потом закашлялся и сквозь кашель потребовал:

- А ну, допивайте молоко и быстро спать!.. Завтра надо выйти пораньше, чтобы я успел доковылять вовремя.

Когда утром мы подошли к спасательной станции, Рома и Галька, уже облачившись в оранжевые жилеты, сновали между катером и домом. Увидев нашу троицу, они не проявили особой радости.

- Что, хотели без нас смыться?! – возмущенно сказала Маринка.

- Смоешься без вас... – пробурчал Рома.

- Роман, друг мой, - тихо начал Дукат, подойдя к катеру, - Я понимаю, что катер имеет предельную грузоподъемность, и это не увеселительная прогулка... А хромой старик – не самая приятная обуза...

- Что за разговор, - махнул рукой Рома, не став дослушивать, - Присоединяйтесь. Пойдемте, попробую вам жилет подобрать.

Из дома вышла Галька, неся в руках белый чемоданчик с красным крестом.

С моря дул прохладный бриз. Тучи так и не разошлись, и солнце с трудом пыталось просунуть между ними хоть чуть-чуть свету. Когда катер отплывал от берега, мы с Маринкой оглянулись. Спасательный дом выглядел одиноко и заброшено. А на берегу никто не провожал нас.

Море было спокойным, словно устало за вчерашний день. Ленивая рябь, бежавшая по его поверхности, под винтом катера ненадолго превращалась в пену и снова успокаивалась. Я задремал на жестком брезенте, под которым лежали какие-то инструменты и веревки. Сколько времени прошло, не знаю, но проснулся я от осторожного тычка в плечо.

- Подплываем, - прошептала Маринка. Я поднял голову и увидел маяк. Он возвышался на скале высотой метров в пятнадцать. Островок был маленьким и скалистым, на нем даже не оказалось никакого пляжа – каменистый берег начинался сразу у моря.

Рома выкинул якорь, и мы сошли на землю. Галька захватила с собой аптечку.

На острове стояла тишина. Казалось, здесь никогда и не было людей – только скалы, море и башня маяка, который сам почти превратился в скалу. Мы молча шли к тропинке между камнями. Вдруг Дукат едва слышно сказал:

- Друзья мои, посмотрите под ноги...

Я тут же опустил глаза вниз, но ничего особенного не увидел. Я даже отошел в сторону, чтобы проверить, на чем я стою. Галька. Обычная морская галька, серая и светло-коричневая. Все недоумевая посмотрели на Дуката.

- Как будто тут рота дворников поработала: ни песчинки, ни веточки. Так не бывает.

- Ну, это не странно, - сказала Галя, - Тут же смерч прошел.

- Девочка моя, - назидательно начал Дукат, - Смерч – это не пылесос. Вы присмотритесь внимательнее, да тут словно каждый камушек тряпочкой протерли!

- Я думаю, нас сейчас больше должна интересовать судьба людей, а не мусор под ногами, - сухо сказал Рома и направился к маяку. Мы пошли за ним.

Маяк с близкого расстояния выглядел очень старым. Огромные каменные глыбы, из которых он был сложен, поросли какой-то противной влажной зеленой плесенью. Но когда мы зашли внутрь, там оказалось очень мило и уютно: узенький витой коридор был отделан деревянными панелями, от которых вкусно пахло.

На первом этаже оказалась одна единственная большая комната. В центре стоял круглый стол, вокруг было несколько стульев. На столе дымилась большая керамическая чашка с кофе, рядом лежал бутерброд с колбасой. Галька облегченно выдохнула.

- Видите, все в порядке.

Рома улыбнулся и крикнул:

- Эй! Хозяева! Гостей не ждали?! – он обернулся к нам, - Наверное, на фонаре. Пойду, погляжу.

Галька отодвинула один стул и присела. Дукат и Марина остались стоять. Я подошел к другому столу в дальнем конце комнаты. На нем лежали какие-то бумаги, а в деревянном стакане под Хохлому стояли ручки и карандаши. В раскрытой толстой истрепанной тетради вверху страницы было написано размашистым каллиграфическим почерком: «14.07.94, пятница. Погода с утра стояла замечательная. Дмитрий Федорович дежурил на вахте. В обед я выходил фотографировать море – изумительной чистоты было, до самого горизонта. После обеда играли с Иваном Сергеевичем в шахматы, наконец-то мне удалось взять реванш, правда только в одной партии».

Я с удивлением перечитал еще раз. Потом не удержался и перевернул страницу. На обороте было еще несколько записей предыдущих дней. Все бы ничего, но четырнадцатое июля было вчера. И никакой замечательной погодой и не пахло. А уж смерч то они не могли не заметить.

- Странно, - Рома спустился сверху. – Кажется, здесь никого нету, я все облазил. На фонаре все чисто, масло залито, фитили обрезаны.

- Может, они вышли погулять? – предположила Галька. Ей никто не ответил. Наступившее было облегчение куда-то улетучилось.

- Знаете, что, - сказал Рома, - Мы с Галей обогнем остров на катере, а вы, - он кивнул нам с Маринкой и Дукату, - пройдете по нему вдоль. Не могли же они просто так исчезнуть.

- В журнале нету записи о смерче, - сказал я. Галька вздрогнула, а Дукат подошел к письменному столу.

- Очень, очень странно... – пробормотал он.

Снаружи все было по-прежнему – тучи, море и скалы. Остров вдруг показался мне ужасно неуютным и холодным. Катер с Ромой и Галькой исчез за утесом, а мы втроем шли по хрустящим голышам, поднимаясь на небольшую возвышенность посредине островка. Дукат тяжело дышал, палка скользила по камням, и на особо подъемах мы с Маринкой поддерживали его за руки. Говорить не хотелось. Но когда минут через пятнадцать мы преодолели каменистый холмик и увидели противоположный берег, я не удержался и произнес, не веря своим глазам:

- Вот где пылесос вытряхнули!..

Весь берег острова был усыпан ровным, чистейшим слоем песка. Подножие холмика и песчаный пляж разделяла полоска аккуратно отсортированных веточек, листиков и прочего мусора, который обычно валяется на берегу вперемежку с песком. По волнам, медленно качаясь, навстречу нам дрейфовал Ромин катер. Пустой.

- Господи... – тихо прошептала Маринка и бросилась к морю. – Ромка! Галя!

Я рванул за ней, забыв про Дуката. Маринка врезалась в воду и, с трудом передвигая в воде ногами, приблизилась к катеру. Следующее, что я услышал, это был пронзительный крик. Не крик даже, а визг. Маринка закрыла лицо руками и, не двигаясь, стояла по грудь в спокойных волнах. Когда я, холодея и валясь с ног, подошел к самой кромке воды, я понял, почему кричала Марина. Я застыл на месте, ничего не слыша и не чувствуя, кроме медленно затихающего биения своего сердца. Катер будто разрезало поперек. Не разломало, а именно разрезало. Срез был чистый, словно сделанный гигантским острейшим скальпелем. Позади катера в воде расплывалось красное пятно.

- Марина, девочка, ну-ка иди сюда! – раздался спокойный голос Дуката. Марина вздрогнула, развернулась и как зомби побрела назад к берегу. – А ты, Витя, глянь-ка, что это за пятно.

- По-моему, это кровь, - не двигаясь с места, чужим голосом произнес я.

- Не кровь это, - тихо отозвался Дукат, прижимая к своему животу дрожащую Марину. – Не кровь.

Когда я зачерпнул ладонью воды из пятна, в моей руке она была обычного цвета. Прозрачная, чуть мутноватая, но совсем не красная. Тогда я попробовал взболтать воду в том месте. Ничего не получилось. То есть, вода, конечно, взбалтывалась, но цвет не расплывался так, если бы это была кровь или краска. Казалось, морская вода в этом месте просто имеет красный цвет. Причем, только в этом месте. Свойство принадлежало месту, а не воде.

- Это не кровь, - сказал я Маринке.

- А что это? – спросила она равнодушно-спокойным голосом.

- Не знаю, - ответил я.

Мы спали на маяке. Мне почему-то казалось, что заснуть никто не сможет. Дукат нашел в ящике письменного стола пачку фотографий. Это были морские пейзажи, только очень странные. Будто негативы. Вернее, может, это и были негативы, просто напечатанные, как фотографии. Абсолютно, неестественно белое море и совершенно черное, словно во время затмения солнце. Мы уже устали удивляться. Нами овладело какое-то равнодушие к собственной судьбе. Человеческий мозг, не в силах постичь происходящее, просто устранился от него. Может, именно поэтому все уснули.

Но все-таки я проснулся посреди ночи. От какого-то непонятного чувства. Словно кто-то зовет меня. Я плохо соображал, что делаю. Не оглядываясь, не обращая внимания на предметы вокруг, в темноте я спустился вниз, медленно зашагал по гальке к берегу. К тому, который был песчаным.

Было необычно тепло, как в сауне. Воздух, казалось, стоял на месте. Никакого намека на ветерок, а ведь у моря такого не бывает. Будто идешь не по острову, а по огромному натопленному залу.

Оно начиналось от берега. Огромное, до самого горизонта, невероятно прозрачное, светящееся своим собственным нежным светом. Гладкое, будто из полированного хрусталя. Море. Другое море. И солнце другое. Черное, с огненной шевелящейся красными нитями короной. Зачарованный, я шел вперед, шаг за шагом. Остановившись у воды, я вгляделся в нее. Вода стояла, не двигалась, не шевелилась. Но она не была мертва. Она просто замерла, и я знал, что эта вода не двигалась никогда. Чистая, идеально прозрачная, сквозь нее была видна каждая песчинка, каждый камушек на дне. Казалось, наступи в эту воду, и ничего не почувствуешь, словно ее и нету. Я не удержался.

Она была. И ее не было. Наступив на эту изумительную гладь, мои ступни никуда не погрузились. По ней можно было ходить так же легко, как по этому песку. Ступая по воде, кожей ступней я чувствовал, какая она теплая, гладкая и... мокрая. Но она по-прежнему не шелохнулась и не отдала ни капельки. Словно это и впрямь было стекло или хрусталь. Но это было не стекло. Это была вода.

Я не мог ничего с собой поделать. Я шагал вперед, отдаваясь этому изумительному ощущению. В этом было что-то от полета. Подо мною расстилалось дно, чистое и светлое, золотой песок, красные кораллы, изумительной зелени водоросли. Но водоросли застыли, не шевелились, будто залитые в прозрачнейший янтарь.

Вдруг я остановился. Впереди был горизонт, надо мной было небо, голубое, каким оно не бывает даже на картинах, подо мной – неподвижное пространство, без жизни, но не мертвое. Такая красота не может быть мертвой. Только угольно черное солнце шевелило нитями своей короны, словно чудовищная медуза-горгона. И я превратился в камень. В статую. Я не желал двигаться, я желал замереть вместе с этим миром, стать частью его неподвижного совершенства.

В мой мозг откуда-то потекли мысли. Чужие, не мои, казалось, я слышу чей-то далекий и одновременно близкий голос. Только это был не голос – в этом мире не существовало звуков.

Страшно. Мне так страшно. Почему так режет в животе? Что они запихнули мне туда? Все тело колет, а шов на бедре еще не сросся как следует. Вообще, зачем я здесь? Этот пустой остров, этот маяк... Они за мной наблюдают, конечно... Может быть, здесь радиация? Или вирус, вырвавшийся на свободу. Господи, как страшно! Что со мной будет?..

- Ах!

Исчезли чужие мысли. Мир этот исчез в одно мгновение. Нет, он не исчез, просто я вдруг, сбитый этим случайным вздохом, словно сбитая щелчком пальцев крошка со стола, очутился вдруг на берегу. На другом берегу, из камней. С земли тяжело подымалась Марина. Она прижимала к груди распоротую от локтя правую руку, из которой густо выползала кровь. Марина тихонько выла сквозь стиснутые зубы.

- Маринка, - взволнованно произнес я и закашлялся. Голос пересох и с трудом проходил сквозь горло. Я не знал что делать, как ей помочь, я вообще не знал, что и как происходит, где реальность, а где мое безумие. Кто-то должен был прояснить все. И я закричал.

Это был зовущий крик, я не знал, кого зову, знал только, что этот кто-то обязательно должен был прийти на зов. Он пришел. Ковыляя быстро, как только мог, на своей деревянной палке, скользя по камням, чуть не падая. Он подхватил Маринку на руки, перекинул через плечо и унес отсюда, невероятно, невозможно.

Я пришел в себя о того, что кто-то тряс меня, сильно, настойчиво.

- Витя! Витенька! Быстро вскипяти воду! Ты слышишь меня? Набери воды ковшик и вскипяти!..

Надо мной склонился Дукат. На его белой рубашке расплылось большое бурое пятно, а в руках он держал мокрый эмалированный ковшик. Я схватил его и побежал в маленький закуток, выделенный на маяке под кухоньку. Там, на керосиновой горелке я быстро вскипятил ковшик и вернулся в гостиную. Марина сидела на стуле, бледная, с закушенными губами, все так же держась за разорванную руку. Дукат копался в аптечке. Он обернулся ко мне.

- Так быстро? Молодец, поставь на стол.

Он достал пинцет, и вытащил из ковшика дымящуюся швейную иглу. Пальцами свободной руки он вытянул из какого-то пузырька мокрую синюю нитку. Запахло спиртом. Он уверенным движением, с первого раза вдел нитку в ушко и приказал мне:

- Отними ее руку от раны и держи. Не отпускай ни в коем случае, ты меня понял?

Я испугано кивнул и отцепил окровавленные Маринины пальцы. Она глядела на меня безумными глазами, как та рыба, упавшая на нос нашего катера.

- Марина! Ты слышишь меня? – Дукат произносил слова громко и четко. – Смотри мне в глаза, Марина! Ничего не бойся. Ты не почувствуешь боли, тебе просто будет очень горячо. Но ты должна терпеть. Ты поняла меня?

Марина, не двигалась. Ее глаза остекленели. Но Дукат начал. Он горячей влажной марлей стер кровь с руки, провел по краям раны, потом куском ваты смазал эти края и поднес иглу.

- Не надо, - вдруг пискляво прошептал я, отодвигаясь всем телом. Меня охватил ужас вперемежку с болью. Я не мог смотреть туда, не мог, чтобы это происходило.

- Не отпускать! - рявкнул Дукат. Я никогда не слышал его таким. Я застыл. Игла легко проткнула Маринину кожу, и я почувствовал, как сильно ее пальцы стиснули мою руку.

Один за другим Дукат медленно накладывал стежки, другой рукой сводя края раны. Иногда он останавливался и протирал шов спиртом. Когда все закончилось, он туго перевязал зашитую руку и перетянул ее бинтом через плечо Марины.

- Можешь отпустить, - тихо сказал он. Но я уже не мог. Наши руки срослись, и я уже не чувствовал, где кончается моя и начинается ее.

- Галя звала меня... – вдруг прошептала Марина. – Там было низко, всего метра два. Я спрыгнула.

- Господи! Ты спрыгнула с маяка!!! – Дукат стиснул кулаки. – Это невероятно! Там же не меньше двадцати метров!

- Я знаю, где Рома и Галя, - продолжала твердить Марина. – Они в другом мире. Они там... А мы здесь... Они тоже должны быть здесь... Они нужны здесь...

- Где здесь? – спросил Дукат резко. – А может быть, мы сами в другом мире? Или еще хуже, может быть, мы находимся одновременно в двух мирах?

И, словно опровергая его слова, издалека послышался звук. Гудел корабль. Громко и пронзительно, будя чаек. Я подбежал к окну. Корабль был уже недалеко, и я смог различить его бело-сине-красную трубу. А чайки, будто созданные этим звуком, недовольно перекрикиваясь, парили в утреннем небе, с багровой полосой у горизонта.

Я решил повторить коктейли, поскольку мой «стольник» оказался не разменянным. Когда я вернулся с двумя прохладными бумажными стаканами в руках, Марина погрузилась в себя. Я задержал взгляд на ее лице и только сейчас заметил, что она по-прежнему совсем не использует косметики. Просто за те годы, что мы не виделись, она превратилась в красивую девушку.

- Расскажи мне про свой институт, - попросил я, присев и придвинув к ней стакан. Марина вздрогнула и сфокусировала на мне взгляд.

- Между прочим, я подписывала бумажку, в которой значилось, что разглашение государственной тайны карается.

- Чем?

- Никто не знает. Просто карается. Мне всегда было интересно, чем они могут меня покарать. Меня – единственного сотрудника «крестиков-ноликов», который занимается делом, - Марина усмехнулась.

- А что такое «крестики-нолики»?

- Так называется наша лаба. Самая продвинутая во всем институте. Только работают там сынки наших профессоров: полные ноли в физике. Потому что платят больше всего. Вот и получается, на обоях в лабе крестики, а работают там – нолики.

Марина рассмеялась.

- Только толку от того, что нам платят охрененные бабки тоже ноль. Потому как за пределы института никого не выпускают. Мы – рабы, хотя и не немы. Парадокс, в рот его чих-пых.

- Как же ты сбежала? – удивился я, - Там же, наверное, охрана кругом...

- Ага, - кивнула Марина, - Охрана. Я села рядом с водителем, который к нам бомжей возит, и уехала. Эта охрана у ворот ко мне подваливает, типа, куда это вы намылились. А я ему – третий допуск в зубы. Дурачье, наворотили секретности... В правилах сказано: третий допуск имеет право входить в любые помещения на территории института без предварительного уведомления. Ну, и выходить соответственно. А Фанагория – тоже территория института, как сказано в тех же правилах. Вот так-то... Я к вам приехала, сразу начала деньги тратить. Вот приоделась, - Марина ущипнула кофточку. – Живу в «Метрополе». Такая дыра! Нас в институте лучше кормили!

Я молча слушал. Марина говорила загадками. И язык ее сильно изменился за пять лет. Меня не покидало ощущение, что она вернулась не из института, а из зоны. В общем, я отчасти был прав, наверное.

- Ладно. Лучше поделись, как ты в девятнадцать докторскую получила? Может, я тоже попробую. Я, конечно, не Гоголь, да ведь и ты, если мне память не изменяет, при всех своих достоинствах не Эйнштейн.

Марина засмеялась.

- Ну, ты хамло, Вит! А какой милый мальчик был!.. – она вдруг вздохнула, - Да какой там Эйнштейн. Я ведь даже учебу окончить не успела. Просто я же видела, что на острове происходило. Это ведь и со мной тоже было. А потом туда уже понаехали всякие в защитных костюмах, с датчиками, хренометрами разными. Хрена лысого они там намеряли. Придурки... Представляешь, весь остров морскими пехотинцами оцепили! Меня даже на настоящий допрос вызвали. Как в кино было, ей богу! У двери – пехотинцы с автоматами, а за дверью – стол, окно и два следователя. Один меня допрашивал, а другой сидел в углу слушал. Первый мне: «А что, вы думаете, произошло на этом острове?» А я ему – ляп, и все, как есть выкладываю, что думала на этот счет. У него челюсть своротило, а второй засмеялся, в ладоши захлопал и говорит, типа, молодец, барышня. Не хотите ли к нам в секретный институт на работу и одновременно на учебу. А я школу только что закончила и спрашиваю, без экзаменов возьмете. Ну, он меня взял, конечно. Потому что, как потом выяснилось, он не следователь никакой, а черт знает кто, и даже хуже. Он раз в месяц приезжал в институт на инспекцию и непременно ко мне в лабу заходил, спрашивал, все ли меня устраивает, хорошо ли нас кормят, довольно ли платят, не зажимают ли идеи ценные. Вы, говорит, если что, прямо мне звоните, напрямую. Если надо, я вам и бомжей подкину, и спутник выделю, и оборудование любое... В общем, он так с директором не разговаривал, как со мною. На кандидатской лично присутствовал, а на докторской даже оппонировал. Почему, спрашивает, вы не используете спутниковое радионаблюдение. А я отвечаю, вы эти спутники пачками, что ли клепаете? Три сгорели, так вы еще хотите? Он мне: «А почему они сгорели?» А я ему: «А это к теме диссертации не относится. У меня тема «Новый подход к статистике замеров электромагнитных флюктуаций Ледянской по методу Ледянской для дисперсной аномалии Ледянской». В общем, докторскую приняли.

Марина снова вздохнула. За все время этой тирады она ни разу не посмотрела мне в глаза. Только обнимала руками нетронутый коктейль.

- Бомжей только жалко, они ж невиноваты ни в чем. Мы их датчиками нашпигуем, только что из ушей да из задницы локаторы не торчат, и кидаем на остров. И хоть бы хны. Он ходит себе, дурачок, не понимает, что от него хотят. А мы его сечем с корабля. День сечем, два сечем, а на третий – хлоп, и нет бомжа. И что с ним – хрен знает.

Марина замолчала. Мне тоже сказать было нечего. Я все чувствовал на каком-то подсознательном уровне и не задавал вопросов. Я просто понял, зачем она приехала и нашла меня.

- Я ведь была там недавно. Сама, безо всяких датчиков. Моторку взяла и подплыла вечером. На маяк поднялась... Представляешь, кружка так и стоит. И все еще дымится. Сдуреть можно. Я ее взяла и отпила. Кофе, самый обычный, горячий.... – Она, наконец, поглядела на меня. – Знаешь, Вит, а Дукат прав был. Просто он слишком сложно тогда высказался. Ведь этот остров – место, где наш мир превращается в другой мир, в котором свои законы. И этих законов нам никогда не понять, потому что человеческим разумом такое понять невозможно. Знаешь, есть такая фигура в геометрии, лист Мёбиуса. Фигура с одной стороной. Вроде обычная лента, просто по-особому склеенная, а если вести по одной стороне этой ленты линию, то она всегда переходит на другую. И где этот переход происходит, непонятно. И не понять никогда, как так может быть, что стороны две, а на самом деле одна. Так и остров этот. А я и не пыталась понять. Они все ведь что думают? Что я – физик гениальный, что знаю что-то, им недоступное, от них скрытое. А я одного хочу, - Марина с силой зажмурила свои глазищи и прошептала: - Рому с Галенькой вернуть...

11.10.99-17.10.99


Советуем прочитать
Произведения Виталия Полосухина

Четвертной №11

 ©Четвертной 2002-2006