[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Максим Ярусов

Беззастенчивый оппортунист

Пролог (Она и Он)

Свист чайника нарушил устоявшееся безмолвие, царившее в этот момент в комнате. Она быстро встала, выключила чайник, и подошла к окну. Он медленно поднял голову. Она взяла какую-то бумажку и посмотрела на него. Он ухмыльнулся и зажег сигарету. - Закрой глаза и расслабься, - сказала она.

Сюита тишины

Тишина безмолвно засмеялась над Богом и с проклятием обрушилась на землю, оставив за собой лишь рваный ритм. Тишина стала розовой. Розовой как мечта... Трудно стать Богом.

Эпилог

Пустыне и всему, что окружало ее, была присуща катастрофичность, и эта катастрофичность была в смыкании вечности и мгновения в природе. И эта слабая, вялая, глупая, беспомощная случайная действительность, эта пустыня гибла, как все земное, природное, которое гибнет, смыкаясь с вечностью. И это не все: когда этот пейзаж, эта природа (и вся действительность) мгновенно гибнет и возрождается как бы в лучах вечности, она становится иной, но и нечто теряет.

Я сплюнул и сделал несколько шагов. Идти было очень трудно, ноги все время застревали в песке. Я остановился и осмотрелся: вокруг, насколько хватало взора, была лишь бескрайняя пустыня и безумное солнце, сжигающее все живое своими нервными лучами. Я сделал еще один шаг и внезапно обнаружил прямо перед собой мирно пасущуюся лошадь. "Ее тут не было" - подумал я, но почему-то этому не удивился. То ли она таким образом выглядела, то ли она хорошо вписывалась в данный пейзаж (загадочная и отчужденная пустыня, безумное солнце и вот теперь лошадь), то ли еще что-то, но лошадь, во всяком случае, вполне закономерно смотрелась на этом месте и в это время. "Может, попробовать оседлать ее?" - еще раз подумал я, и оценивающе посмотрел на лошадь. Она внимательно посмотрела на меня, дружелюбно замахала хвостом, и сказала:

- Сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его.

- Бах, как и Бог, открывается человеку в парадоксальных состояниях, - ответил я, стараясь больше не думать. - Музыка - лучшая из моделей бытия.

Лошадь внимательно посмотрела на мой мускулистый загорелый торс и сказала:

- Самое достоверное - это самое конкретное и самое субъективное.

Я улыбнулся.

- В исполнительском искусстве пианизма Святослав Рихтер - серый шершавый, Рахманинов - белый полированный мрамор, Монк - рваная бронза.

- Ты пришел из мира хаоса и суматохи?

- Суматоха - когда приходится одновременно играть одной рукой Баха, а другой - Эллингтона.

Она изобразила на своем лице неподдельное удивление (то, что лошадь может удивляться, показалось мне совершенно безумным).

- Ты хочешь изменить этот мир? - спросила она.

Я посмотрел на "этот мир": пейзаж, природа этой пустыни сама по себе уже не вела к вечности, как в предыдущий раз, она есть путь - но путь размытый и не дающий уверенности. Я заметил, что для пейзажа, открывшегося передо мной, был характерен романтизм (ровная пустыня, голубой воздух, горы, которые совершенно подло и незаметно появились на горизонте). Свет и небо состояли как бы из иной субстанции, чем прочая природа, и, более того, они не являлись продолжением природы, но, скорее, ее началом - тем, что доприродно и надприродно.

- Я хочу стать Богом звука, - сказал я. - Я научил поэзию звучать, музыку разговаривать. У меня уже все готово, скоро вы услышите мою божественную сюиту, в ней будет все: плач на языке великих ветров, стон воскресающих звезд, крик давно ушедших слов, сопенье ни кому не нужных снов, смех облаков и сломанный дождь, а также падение детских слез, звук мысли, проходящий через сердце, и многое другое. Это произойдет, когда я найду имя, это имя зазвучит, и пойдет дождь, и тогда вы услышите мою сюиту.

- В пустыне? - вдруг спросила лошадь.

- Что? - не понял я.

- Дождь пойдет в пустыне?

- Да, - сказал я, не замечая сарказма в голосе лошади. - Звук - эмоциональная изнанка мысли, а музыка - мысль неизреченная, а потому не лжет. Это есть абсолютная истина, и это есть абсолютная гармония, а истина и гармония ведет к Богу. Поэтому, когда прозвучит моя сюита, я вознесусь на небеса и стану Богом музыки и звука. Лошадь почему-то покраснела (это выглядело еще более безумным) и сказала:

- Вначале было Слово, потом Молчание.

- Вначале была Музыка.

- В этом мгновении будет эскиз всего прошлого или всего будущего?

- Это будет капля на воде, отбрасывающая тень длинною в этот день.

- Ты настолько безумен, что не хочешь изменить этот мир?

- Из тишины возникнет звездный эликсир.

- Долго ли сквозь страданья ты будешь идти?

- Имя своей любимой хочу я найти.

- А что возникнет за первозданной тишиной?

- Увидишь небо над прозрачною волной.

- И где же сейчас твоя судьба?

- Там была лишь ее последняя слеза.

- Встречался ли ты с повисшим эхом?

- Оно играло со встревоженным рассветом.

- Твои мысли в мягком огне.

- Эти руины памяти подобны волне.

- Так посмотри: это руины прошлого стоят!

- Для этого надо снова оглянуться назад.

- Открой свои глаза и волны прошлого хлынут прямо в окна. Смотри! И реальность рвется как волокна!

- Даль кипит, Облака горят… Я захлебнулся в шквале грез! Но реальность бросит на утес.

- ( Правдива сказка)
Но тишина в твоих глазах.
И, испустив последний вздох,
СЕГОДНЯ превратилось в прах.

Я внимательно посмотрел на лошадь и вдруг понял, что ее нагота представляет собой образ естественной красоты. Она воплощала собой нечто дикое, загадочное и в тоже время светское. Я невольно залюбовался мягкими круглящимися формами зрелого тела, на холодноватые тени, скользящие по бедрам, спине, что подчеркивало живую трепетность тела, дышащего теплом. Рассеянный свет ложился на ее лицо, зажигая в глазах рубины, и тающая дымка окутывала ее лик, сообщая ему трепетно неуловимое, изменчивое выражение. Лирический и одухотворенный образ лошади гармонирует с умиротворенным и величественным пейзажем.

Лошадь сделала мне гримасу, прожевывая какой-то кактус.

- Ну и что ты собираешься дальше делать? - спросила она.

-Я собираюсь стать Богом, - задумчиво ответил я.

Я вдруг почувствовал, как во мне поднимается страх. Вокруг происходило что-то странное, и я пока не понимал что.

- Может, ты хочешь что-нибудь найти?

- Возможно, - пробормотал я, пытаясь отыскать причину моего страха.

- Возможно, ты хочешь найти кувшин или еще что-то?

Я не ответил, потому что меня вдруг накрыла волна страха, и я не мог понять, что со мной происходит.

- Если ты хочешь именно это, то забудь. Но я могла бы предложить, что тебе делать дальше. И если...

Лошадь продолжала говорить, но я ее уже не слушал. Я вдруг понял причину моего страха. Это происходило вокруг. Пустыня. Она опять изменилась. Но на этот раз в ней не было ничего романтического или вечного. Пейзажу, который я сейчас видел, была присуща трагичность. Из центра появлялись развалины, они обступали, завоевывали пространство. Они казались живыми, как и все в этой пустыне. Косо съехал край и самой пустыни, искажая перспективу, и предметы предстали в странных ракурсах - это вступало в действие пространство, заряженное энергией (отрицательной). Преобладание других (дисгорманичных, беспокоящих) ритмов, свечение красок (тревожное). Я невольно отступил назад, почувствовав агрессию, которой была пропитана вся пустыня.

- Ну и что ты по этому поводу думаешь? - услышал я вдруг голос лошади. Ее голос вывел меня из забытья, в которое ввел меня этот пейзаж.

- По какому поводу? - глупо спросил я, - если ты по тому поводу, что я дальше буду делать, то я уже сказал.

- Нет, насчет того, что я тебе только что сказала, - в насмешливом взгляде лошади сквозило удивление. - И не пытайся тянуть время.

Я понял, что пропустил что-то важное, пока наблюдал за изменчивым пейзажем. Я сделал вид, что задумчиво почесываю голову.

- Это трудный вопрос... Но я думаю, что ты права. Лошадь сразу как-то оживилась и посмотрела мне прямо в глаза.

- Значит ты согласен?

"С чем?" - подумал я и сказал:

- Я согласен со всем, что ты предложила и еще предложишь. Лошадь с нескрываемым удивлением воззрилась на меня и потом, почему-то тряхнув гривой, стала с грустью смотреть на юго-запад, откуда незаметно подкрадывались горы. Но она столько вложила в это женственности и жеманности, что я был потрясен. "Невероятно, - подумал я, - она прекрасна". Мне сразу захотелось поговорить с ней о чем-то высоком и прекрасном.

- У меня такое чувство, что ты несерьезно относишься к этому, - услышал я голос лошади. - Хотя я, конечно, понимаю, что, говоря о таких вещах, иронизировать просто невозможно. На такое способен только глупец или сумасшедший, а я тебя ни к тем, ни к другим не отношу. Поэтому просто ответь, согласен ты сделать то, о чем я тебе говорила или нет.

Я вдруг первый раз за все это долгое общение с лошадью почувствовал надежду на взаимность. Если она не считает меня глупым и сумасшедшим, то это говорит, как мне кажется, об очень многом. Я ощутил приятное покалывание в груди и решил поговорить с лошадью серьезно.

- Конечно, сделаю. Но сначала я стану Богом, я не смогу логически объяснить, как я это сделаю, но...

Я не договорил своей фразы, потому что вдруг понял, что мои слова не доходят до лошади. Они налетали на какую то невидимую преграду, которая была между мной и лошадью, и отлетали обратно ко мне, что, в свою очередь, доставляло мне некоторые неудобства (потерянные и слегка оглушенные слова, отлетев от невидимой преграды, начинали испуганно кружиться вокруг меня и прилипать, что нервировало меня и не давало сосредоточиться). И это не было простым непониманием между мной и лошадью, потому что на месте, где только что находилась невидимая преграда, стало происходить что-то странное. К этой точке между мной и лошадью стал стягиваться весь пейзаж, но не только он. В движение пришло все, что окружало нас; это было и небо, и солнце, и песок, и горы, и даже частичка меня. Все стягивалось к этой точке, которая как водоворот стала затягивать пустыню. Постепенно эта точка стала заполняться и принимать форму. Сначала это было похоже на животное, потом на что-то знакомое, а через мгновение это стало человеком. Еще через мгновение между мной и лошадью стоял нормальный человек. "Красиво, - подумал я, - когда стану богом, тоже буду так появляться". Присмотревшись к прибывшему человеку, я заметил, что он очень сильно напоминает Альберта Эйнштейна. На это указывала его внешность: характерная прическа (или ее отсутствие), усы, грустные глаза, и вообще, вид у него был как у безумного гения.

- Приступая к объяснению какого-либо явления, нельзя отправляться от того положения, что оно необъяснимо, - сказал он. При этих словах, мои потерянные слова, которые до этого боязливо жались ко мне, с воплем умчались куда-то в сторону.

"Он все слышал", - подумал я и понял, откуда шел мой страх. Я решил хотя бы внешне оставаться спокойным, и поэтому сказал:

- То, что невозможно доказать, невозможно и опровергнуть.

- Люди подобны песку, переносимому ветром, и мы никогда не можем быть уверены в том, что будет лежать на поверхности завтра.

- Поэтому я слушаю только советы ветра, - гордо ответил я.

- Что нужно человеку, кроме скрипки, кровати, стола и стула, - задумчиво сказал он.

- Да, но не мне! - возразил я. - Мне нужно всё.

Эйнштейн (я решил его для простоты так называть) ухмыльнулся и надвинул ниоткуда вдруг взявшуюся шляпу на глаза. Он медленно достал из кармана табак, и так же медленно стал забивать его в папиросу.

- Насколько я помню, - все еще медленно произнес он, - ты принял наше предложение; или я ошибся?

Он поднял голову и посмотрел на меня холодным оценивающим взглядом. Я достал из своей пачки сигарету и с вызывающим спокойствием закурил.

"Черт, - пронеслось в моей голове, - я согласился, не зная с чем; глупо получилось, но переспрашивать уже поздно, это было бы проявлением слабости".

- Мы все ошибаемся, - бросил я. Эйнштейн внимательно посмотрел мне в глаза.

Я улыбнулся. Не мигая, смотря мне в глаза и продолжая забивать папиросу, он спросил лошадь:

- Ты ему предложила?

- Да.

- И он согласился?

- Да.

Все так же, смотря мне в глаза, он засунул в рот уже забитую папиросу, закурил и, выпустив тонкую стройку дыма мне в лицо, процедил:

- Ты что, пытаешься нас обмануть?

Я опять улыбнулся, только уже шире. Его глаза разрывали меня в клочья. Я ответил тем же взглядом. Он ткнул мне в грудь желтым от никотина пальцем и, чеканя каждое слово, произнес:

- Щенок! Что ты о себе думаешь, если ты научился хорошо играть на всех инструментах, то теперь можно стать богом звука? Сюда приходили такие, как ты, и все жестоко обламывались и уходили отсюда ни с чем. Они также строили из себя крутых, а потом на коленях просили пощады. И запомни, отсюда нет выхода. А все потому, что Бога НЕТ.

- Есть, - возразил я.

- Нет.

- Есть.

- Когда.

- Здесь.

- Почему.

- Если.

- Ты.

- Однажды.

- Веришь.

- Кто-нибудь.

- Ищешь.

- Боль.

- Стон.

- Не ложь.

- Сон.

- Как конь.

- Он.

- Узнал.

- Секс - превращенная форма агрессии, - вставила вдруг лошадь.

Эйнштейн с интересом посмотрел на лошадь.

- Материализм смотрит, идеализм видит.

- Истинный материалист всегда религиозен, - парировала лошадь.

Эйнштейн, что-то ответил, но я уже не слышал его. Я посмотрел вокруг и понял, что пустыня опять изменилась. Сейчас пространство не доминировало заранее, оно рождалось и жило между предметами, и эта предметность, хотя и не заглушала пространство, но все же на шаг опережало его (это уже не есть абстрактное в нечеловеческое пространство). И эта пустыня была не категорична в пространственном смысле, к ней не применима категория "стихии", зато куда более применимы понятия мира, среды обжитой человеком, как бы прощупанная им. Пространство не представляет собой пустоту. Также интересно звучание колорита с доминирующим зеленым цветом, что придавало необыкновенную красоту всему открывшемуся пейзажу. Масштаб этой природы терпит только героического персонажа. Каким как раз и был я. Я решил срочно сделать что-нибудь героическое. Я посмотрел вокруг и увидел рядом обрыв. Не мешкая ни секунды, я подошел к самому обрыву, и уже собрался посмотреть вниз, как увидел прямо перед собой Эйнштейна. Я очень удивился, потому что сам я стоял на самом краю обрыва и дальше уже ничего, кроме пустоты, не было. Но Эйнштейн каким-то образом стоял передо мной. Я стал опускать голову, чтобы посмотреть, на чем же он стоит, но Эйнштейн стоял настолько близко ко мне, что, опуская голову, я неожиданно для себя уперся ему в плечо носом. Я почувствовал себя ужасно глупо, поняв насколько мелодраматично мы в этот момент выглядим. Из-за этого я разозлился еще больше. Я хотел отскочить назад, но споткнулся и упал. Эйнштейн подошел ко мне и поставил меня на землю.

- Ты никогда не станешь Богом, - прорычал он.

Это уже было слишком. Я улыбнулся и со всей силой ударил ему в пах. Эйнштейн ухнул и сложился пополам.

- Человек, который никогда не пытался стать, или сравниться с Богом, не вполне еще человек, - гордо сказал я. Вдруг Эйнштейн резко распрямился и нанес мне хороший хук в челюсть.

Я растерялся и упал. Эйнштейн встал надо мной и, воспользовавшись моей временной неспособностью вести беседу, сказал:

- Всему живому и неживому присуща катастрофичность. Разве ты не видишь, что эти скалы и все - это остатки какой-то былой катастрофы.

Он больно саданул меня своим лакированным ботинком под ребра и продолжил:

- Этой катастрофой была смерть. Смерть Бога. Бог давно мертв.

Он попытался меня еще раз ударить, но я, исхитрившись, поймал его ногу и вцепился в нее всеми зубами. Крик боли Эйнштейна прозвучал сладостной музыкой в моих ушах. Воспользовавшись его минутным замешательством, я что есть силы дернул его ногу на себя. Он проделал какое-то невероятное па и рухнул, пропахав носом землю. Я же, в свою очередь, вскочил и, поставив ногу на Эйнштейна, сказал:

- Сам временной мир, земная действительность, есть язык вечности, сама природа есть вечность в ее временном проявлении, в ее выходе наружу из своей безвременной "свёрнутости", и Бог общается с нами посредством этой природы.

В следующее мгновение Эйнштейн каким-то невероятным приёмом сбил меня с ног. Падая, я затылком проверил на прочность здешнюю почву. Земля оказалась на удивление твердой. От удивления у меня стало темнеть в глазах, и я понял, что теряю сознание. Последним, что я услышал, были слова Эйнштейна:

- Нет. Я не согласен. Человек слитен с природой. Настроение природы зависит от настроения человека и наоборот. Здесь и чувства, и эмоции, и настроение и рефлексия. А Бог здесь не при чем и объектив…

Когда я пришел в себя, то лежал уже на рояле. Руки и ноги мои были прибиты к крышке рояля гвоздями, так что нельзя было даже пошевелиться. Любое движение отдавалось в руках и ногах, вызывая невероятную боль. Надо мной возвышался Эйнштейн. Рядом я увидел озабоченное лицо лошади. Вокруг была все та же пустыня.

- Что же, интересно, - сказал я, - но я враг всякой оригинальности - в этом и есть моя оригинальность.

- Надеюсь, ты сейчас понимаешь, что отпираться бесполезно, - гордо сказал Эйнштейн. - Потому что ты сейчас будешь умирать ужасной смертью, по сравнению с которой адские мучения - ничто.

Эти слова он произнес очень пафосно, что, правда, гармонировало с его внешним видом. Я смотрел на него с низкой точки зрения, так что фигура его выделялась на фоне темного неба, и казалась скульптурной, словно она была вырезана из гранита или камня. Гордый поворот головы, рука, волевым жестом сжимающая перчатку, изящно наброшенный на одно плечо плащ, военный мундир с орденскими звездами, наконец, массивный эфес шпаги дополнял характеристику. Мне нравился этот образ. Гордый профиль. Весомые слова. Нужная интонация. Все это создавало определенное настроение. "Великолепно" - подумал я. Мне захотелось пожать ему руку. Я понял, что во мне растет чувство страха, и весь вид Эйнштейна вызывал неподдельный ужас. Я с удовольствием погрузился в это чувство. Контраст света и тьмы усиливал драматизм ситуации. Волна страха захлестнула меня с головой. Эйнштейн между тем продолжал:

- Ты сам отказался от всего. Поэтому можешь винить только себя. Ты смог попасть сюда, но возвратиться отсюда ты не сможешь никогда. Назад пути нет. И ты лишний тут. Ты смог проникнуть сюда с помощью любви, но дальше ничего нет, потому что в тебе нет ничего. А мы тут как раз для того, чтобы убирать таких, как ты. Так обычно отстреливают сбежавших, диких собак. Собака - друг человека, она должна быть всегда при нем. Сбежавшая собака не знает, что делать со своей свободой. Она начинает метаться. Она может уцелеть, если вовремя возвратится к хозяину. Но если она этого не сделает, ее в любом случае ожидает неминуемая смерть.

- Вы столько знаете о собаках, - восхищенно сказал я.

Я хотел сказать еще что-то про собак Павлова и спросить его, не он ли тот самый Павлов. Но он вдруг схватил меня за нос, рот у меня рефлекторно открылся, а Эйнштейн, воспользовавшись этим, залил мне туда какую-то противную на вкус жидкость из опять непонятно откуда взявшегося кувшина.
Я посмотрел на Эйнштейна. Он довольно потирал ладони и даже подпрыгивал от удовольствия. Также я успел перехватить грустный взгляд лошади. Несмотря на весь комизм этой пары, мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я попытался выдернуть хотя бы один гвоздь и встать, но они были слишком крепко прибиты к роялю. Эта попытка отняла у меня последние силы, от боли я чуть не потерял сознание. Я вдруг осознал, насколько я ослаб. "Сколько же я потерял крови", - подумал я.

- Это был яд, - вежливо пояснил Эйнштейн. - Теперь ты будешь медленно умирать. Через 10 минут ты почувствуешь адскую боль, а еще через 10 минут ты умрешь от болевого шока. Это мы делаем для того, чтобы человек не сопротивлялся. Боль уничтожает все остальные желания и чувства, кроме одного - чтобы прекратилась боль. В такие моменты человек слаб и податлив. Он начинает ждать смерти как единственного спасения… А теперь попытайся расслабиться и в полной мере насладиться новыми ощущениями.

Я закрыл глаза. Мне так хотелось о многом рассказать ему и объяснить. Но я понимал, что это будет звучать жалко и унизительно, и даже если я что-то скажу, он все равно мне не поверит. Мне хотелось сказать, что я ни в чем не виноват, что я попал сюда не по своей вине. Но главное, что я хотел рассказать, это как я люблю музыку, что я не могу без нее жить, что я готов ради нее на все; что я готов даже ради того, чтобы остаться с музыкой, извиниться перед ним и от всего отречься. Ведь я в глубине души понимал, что все, о чем я до этого с таким пылом говорил, не очень серьезно. Хотя я, с другой стороны, понимал, что под влиянием стрессовой ситуации я могу засомневаться в истинности своих убеждений. В следующую секунду я осознал, что я вообще не хочу говорить. "Что же я хочу? - подумал я. И вдруг меня осенило, что я хочу. Я понял, что это то, что надо, что если уж умирать, то только во время этого. Это было по-настоящему, во время этого я бы не чувствовал так сильно боль. И главное, это было бы красиво.

- Может быть, сыграем, - услышал я свой голос.

Эйнштейн удивленно посмотрел на меня.

- Музыку, - решил пояснить я.

- Почему бы и нет, - закричал Эйнштейн, и откуда-то из-за спины достал скрипку. - Хочешь умереть под музыку. Что же, это по-мужски.

Я пошевелился и понял, что больше не прикован. Собрав последние силы, я сполз с рояля и сел за него. Сразу же навалилось знакомое волнение, которое отодвигало все остальное на задний план. Эйнштейн положил скрипку на плечо, поднял смычок и с интересом посмотрел на меня.

- Настраиваться будем? - ехидно спросил он.

- Рояль - это гармония света и тьмы, - с трудом ответил я.

Эйнштейн пожал плечами, закрыл глаза и ударил по струнам. Потрясающе красивый звук полился из его скрипки и стал обволакивать пространство. Я положил руки на клавиши. "Да, - подумал я, - это то, что нужно. Ради того, чтобы сыграть таким дуэтом, стоило все это пройти… И даже умереть". Я посмотрел на клавиши и увидел на них кровь. В следующий момент я понял, что это моя кровь. В волнении я совсем забыл о том, что мои запястья были пробиты гвоздями, и сейчас из них текла кровь. "Красное на белом - это красиво", - подумал я и ударил по клавишам. Звук пошел не из рояля, и он не обволакивал пространства, он шел отовсюду, он шел из самого пространства и разрывал его.

Эйнштейн начал играть в тональности ми-бемоль мажор. Он хорошо и солидно открыл тему. Вступив, я сразу добавил драматизма и перешел к мотиву. При переходе к репризе скерцо этот наигрыш возникает уже, словно стонущий, щемящий душу выкрик среди безразличного течения жизни и тритоновый облик оборачивается не жанровыми чертами, а драматическими. В нашей музыке естественно и логично сочеталось, казалось бы, несоединенное. Звуковой образ был психологически и красочно многосоставен, многоассоциативен. Тончайшая иллюзия пейзажных образов достигалась соскальзываниями отдельных созвучий узорчатой музыкальной ткани, "раздирающей" своей дикой пульсацией. В образах читалась фантастичность, но раскрывалась уже не ослепляющая боль, которой я дал выход в музыку, и страдания, которые выливались в звуки; это было что-то другое, прошедшее через призму боли и страдания, и давшее выход новым чувствам и образам, которые я раньше не мог ощущать и воспринимать. Я увидел в музыке то чувство, которое человек не мог испытать и увидеть, это было что-то нечеловеческое. Там была физическая и душевная боль, которую я туда выплеснул, там было освобождение, которое пришло вслед за этим, и было еще что-то, что я не мог объяснить. Вслед за этим я понял, что все, что нас окружало, остановилось и слушает нас. Я вдруг осознал, что до этого момента в пустыне настоящей тишины не было, что все время присутствовали какие-то звуки, сейчас же - вокруг воцарилась абсолютная тишина. Звучала только музыка. Я перешел в другую терцию и почувствовал себя Богом. Эйнштейн опустил скрипку и посмотрел на меня.

-Почему ты не умер? - просто спросил он.

Я встал, и в пустыне пошел дождь. Эйнштейн упал на колени и заплакал. Я посмотрел на лошадь. Она натянуто улыбнулась и опустила голову.
"Почему не играла моя сюита", - подумал я и взмахнул рукой. Но сюита не началась, а вместо этого плач Эйнштейна стал беззвучным. Я понял, что что-то не так. Эйнштейн посмотрел на меня странным взглядом. Он попытался что-то сказать, но вместо этого его стало рвать. Я опять посмотрел на лошадь и все понял.

- Да, именно так, - сказала она. - Ты стал не Богом Музыки и Звука. Ты стал Богом Тишины и Молчания.

Договорив, лошадь повернулась и медленно пошла по направлению к солнцу. Эйнштейна продолжало рвать. Из его рта вываливался зыбкий мир, последняя галлюцинация, бесполая истина, немое пророчество, равнодушное проклятие и угловатая свобода. Я посмотрел на небо в надежде найти там ответ. И вдруг откуда-то рядом резкий женский голос сказал:

"Открой глаза и слушай"

Я открыл глаза.

Я был один. Вокруг была лишь бескрайняя пустыня и безумное солнце, которое все сжигало своими нервными лучами. Но пустыня не несла в себе уже катастрофичности. В ней было, что-то спокойное и домашнее. "Я - Бог, и я знаю, что сначала было молчание. Я знаю, с чего начать, чтобы построить новый день". Я сделал несколько шагов. "Что-то слишком жарко", - подумал я и, потянувшись, прикрыл солнце рукой. Началась ночь, и с неба стали послушно падать звезды.

***

- Открой глаза и слушай, - повторила она. Он не шевелился. Она потрясла его за плечо.

- Открой глаза и слушай.

Он продолжал лежать в том же положении, не подавая признаков жизни. Она налила чаю, села к окну и закурила. На улице была ночь.

"Почему так тихо", - подумала она. Она посмотрела на бумажку. На ней было написано лишь две строчки:

"День состарился… Небо поседело…"

 


Советуем прочитать
Произведения Максима Ярусова

Четвертной №14

 ©Четвертной 2002-2006