[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Елизавета Конина

Гномы

Встреча - что это? Встреча двух предметов, предмета с живым и двух живых. Они ждали друг друга или нет - это было неожиданно. Встреча - тайна - рождение - круг замкнулся. Мы в нем. Боимся выпасть, за кругом смерть. Земля движется по кругу во времени - часы: весна, лето, осень, зима: за тысячелетием тысячелетие - следующий круг. Круг замкнется, будет рождение или ты выпадаешь из него - смерть.

Этот рассказ об одной встрече. Все было как обычно, сначала телефон, потом назначено время и я пошла. Дом, куда я направилась, находиться на краю города.

Этот Дом окружает высокий серый забор с колючей проволокой. С нескольких сторон к забору примыкают гаражи. У ворот сходятся две дороги. Одна асфальтовая, другая грунтовая, выходит из леса.

И до сих пор, вспоминая свое первое путешествие в этот дом, я слышу лай собак в темноте и неприятный скрежещущий металлический звук - мне открыли ворота. Я переступила длинные тени желтых фонарей, а дальше темнота, и сквозь ветки деревьев вдалеке мерцали желтые огоньки.

Я смотрела на этот свет из окон, тусклый и серый. И казалось, что огоньки светят из последних сил, что вот-вот они погаснут.

Я шла по этой заросшей дороге, и непреодолимое одиночество наполняло душу. Все, что оставалось в том мире, за воротами становилось безразлично. Морозный стеклянный воздух обжигал лицо. Каждый мускул сжимался от холода. Только этот холод волновал меня. Слух и зрение были напряжены до предела. Ни один шорох, ни одно движение, казалось, не могли ускользнуть от моего болезненного внимания.

Начало немного светать. На пол пути оказалась помойка - большой грузовой контейнер, который уже давно переполнился всякой тухлятиной. Уже можно было различить несколько рядов колючей проволоки по забору, Справа чернел овраг, плавно переходящий в пустырь, и к холоду присоединился страх. Я бежала вперед, боясь обернуться или взглянуть направо, в сторону оврага. Голова кружилась, но от бега становилось теплее. Можно было сосредоточиться и понять, что дорога к дому почти пройдена. Часто дыша и чувствуя как колотиться сердце, я подошла к проходной. Около нее на лавке сидел старичок. Увидев меня, он встал и сделал движение навстречу, немного покачнулся и замер. Он был небольшого роста и в уках держал лопату. Изучая меня, он хитро жмурился.

Уже светало. Заходить в Дом еще было рано, поэтому я присела на лавку. Старичок спросил, кто я и как сюда попала. Собеседником он оказался веселым и в то же время очень загадочным. Во-первых, он постоянно щурил свой правый глаз и хитро улыбался, во-вторых, знал столько всего, что казалось, он уже живет тысячу лет. И мне казалось, что он знает откуда я, и зачем пришла, только вот все головой качает и думает, пустить меня или нет.

Покачал он головой, а потом повернулся ко мне, опять прищурил свой правый глаз и сказал, как будто бы и не мне, но весело так: "А я сказку знаю, хочешь расскажу". "Хочу, -ответила я, а сама подумала: какая сказка, зачем сказка". Но он уже начал.

Я хочу рассказать тебе про Дом. Вот, например, дом, откуда ты пришла, а вот Дом сзади нас. Этот Дом не просто стены, да окна. Это необыкновенный Дом. Он имеет длинную историю. Там живут гномы. Ты вряд ли когда-нибудь их увидишь. Про них я узнал от старого сторожа. Жили они в Диадонии - прекрасной стране. Древний род Варахиев управлял ею. Цари этого рода славились справедливостью и мудростью. Гномы жили в любви и согласии, поклонялись красоте и мудрости, и постоянно трудились. Но и эту страну не обошло горе. В Диадонию проникла заразная болезнь. В теплом климате она быстро распространялась. Особенно там, где жили не очень аккуратные гномы. Хозяева вовремя не окурившие свои жилища, заболевали.

В стране началась паника. Вопли и скорбь наполняли Диадонию. Маленькие гномы рождались уродцами, и матери бросали их. Отчаявшись, некоторые сами шли на смерть. Немногие из гномов продолжали смиренно трудиться и жить для своих близких. Только ради них Варахий еще заботился о своем народе. Но государства, основанного на любви, уже не было. Гномы не видели солнца, радости, красоты. И, казалось, не миновать гибели этой стране.

Дедушка еще долго рассказывал мне о гномах. Он то жалел их, то гневался на них. Порой казалось, что он так же, как один из мудрых гномов, все понимал и продолжал их любить. Дедушка говорил мне то о гибели гномов, то об их спасении, но тогда мне было многое непонятно. Вообще существовала ли действительно, материально, Диадония или это миф, сказка, которая есть в душе этого старичка, и он хочет, чтобы и мы в нее поверили.

Дедушка говорил мне, что эти гномы живут и до сих пор и живут на нашей Земле, и ищут спасения, страдают и гибнут, не замечая этого. Он еще много говорил, но теперь я помню только про этих загадочных гномов.

Уже было совсем светло, когда я распрощалась со своим неожиданным собеседником и вошла в этот Дом, в котором жили маленькие человечки. Они были маленькие, потому что еще не подросли. Это были дети. Да, дети. Дети, которые по утверждению взрослых, являются самым прекрасным, что есть на Земле. Их радость невозможно не принять сердцем, потому что их радость самая искренняя. В своем счастье и в своей печали они никогда не обманут.

И я в тот день шла к ним. Признаться честно, тогда я еще никогда не брала младенца на руки. Видела порой, как мать держала своего малыша, и он карабкается и цепляется своими пальчиками за ее руку и мне казалось, что вот-вот эти пальчики сломаются. Детская неуверенность и беспомощность делает нас сильнее и мудрее. И теперь я шла к детям, как на важный экзамен. Поднималась по лестнице, и душу мою наполняла тревога. Страх перед тем, чего я не знаю. Все смешалось: больничный запах, грохот ведер и кастрюль, какие-то крики звоном отдавались в ушах.

Дверь на этаж оказалась закрытой, но рядом с ней была небольшая розовая кнопочка - звонок. Услышав гудки, к двери, немного ковыляя, подошел старик.

Он с любопытством посмотрел на меня и молча открыл. Тихо и несколько растерянно я сказала что-то вроде "Спасибо". И очутилась в коридоре. Огляделась. Кругом тихо. Сделала шаг и тут я поняла, что за мной наблюдают. Множество глаз смотрели на меня из-за угла, и я уставилась туда. И в этот момент произошло чудо. Дети побежали. "Мама, мама, мамочка,"- кричали они, своими маленькими ручками они обвили мою шею, грудь, ноги. Обессилив от такой не востребованной любви, которая изливалась потоком, я стояла, как вкопанная. Руки мои судорожно сжимали детей, и не было сил отпустить их. И что-то горячее, острое подступало к горлу.

Но в этот момент в конце коридора появилась высокая женщина в белом халате, и дети также неожиданно оставили меня и всей гурьбой убежали опять в комнату, кроме одного миловидного мальчика, который немного задержался. Он оценивающе посмотрел на меня, затем на мою сумку.

- А у тебя что там?

- Книги, - ответила я.

- А конфетки нет?

- Нет, - у меня с собой не было ничего съестного.

И он, как будто и не ждал другого ответа, побежал догонять остальных.

Ко мне подошла, по всей видимости, воспитательница. На вид ей было около сорока лет. Я объяснила, что пришла к лежачим детям. И она провела меня в палату.

- Вот, посмотрите пока этих ребят, без меня в другие палаты не ходите, - сказала она и вышла. Я осталась одна.

В палате навис сильный больничный запах, запах грязного белья, гниющих матрасов и мочи. В первый момент передо мной все расплылось. Я по инерции перешагнула какую-то грязную тряпку. Никогда до этого, да и после, наверное, я так не забывалась. То чувство, которое охватило меня в тот момент, было похоже на шок от удара электричеством, когда пытаешься что-то понять и не можешь, пытаешься что-то сделать, но нет сил. А главное, в подобных состояниях мозг, работая быстро, пытается определить, откуда, где, что есть причина, чувствуешь свое бессилие до холодного пота, и тогда становиться очень страшно. Родиться без ума не страшно, страшно его потерять. До этого момента я не знала ни горя, ни страдания. Я знала только себя, свои желания и совсем немногое, что меня окружает. Теперь я видела человеческую скорбь в сильнейшем ее проявлении, так мне тогда казалось. Скорбь не кричащую, не гордую, а молчаливую и смиренную.

Передо мной в деревянных кроватках сидели дети, кто-то уже вылез и ползал по полу, кто-то лежал в манеже.

Дети кричали, некоторые бились головами о пол, о решетки кроватей, некоторые просто молча лежали и, казалось, ни на что не реагировали.
Всего в палате было около девяти детей, на вид примерно от трех до пяти лет. Прямо передо мной сидел, как мне показалось, самый старший мальчик лет пяти. Он изучал какую-то коробочку: то открывал, то закрывал ее. Мальчика звали Леша. Прервав свое занятие, он посмотрел на меня и произнес какой-то призыв, похожий на звуки: "Да-а". Ему это понравилось, и он повторил, уже более отчетливо: "Да". Нет, он не звал меня к себе, он просто приветствовал меня, как мог. Сделав шаг к Лешиной кроватке, я чуть не упала: чья-то лужа еще не успела высохнуть. Леша продолжал сидеть, сосредоточенно занимаясь коробочкой. Он радовался при каждой удавшейся операции.

Рядом с ним, на соседней кроватке, лежала Катя, покрытая уже давно промокшей пеленкой. На первый взгляд, ей было годика три. Бледная с синими кругами под глазами, она смотрела в потолок. Это была одна точка, на которую она смотрела изо дня в день, из года в год. Вечный белый потолок. Подойдя к ней, невольно задаешься вопросом. О чем она думает? Чем заполнена эта душа?

Для нас кажется привычным и вполне естественным, что дети сами по себе в младенчестве своем так устроены, что им просто необходимы ласка и забота. Но Катя не знает детства, она не пухленькая и не розовенькая. И вся трагедия в ее ручках и ножках с посиневшими пальчиками, которые худы и кривы.

По блаженству своему она не понимает, что больна, что здесь ее хотят вылечить.

Милая Катя, плоть от плоти ты пришла в этот мир. И теперь страдаешь, и даже мать не смогла помочь тебе.

А рядом стояли кроватки с такими же голыми, мокрыми детьми. И, казалось, что все человеческое горе было здесь, в этой комнате.

Я стояла около Кати, и хотелось, что бы она заметила меня, но ее взгляд оставался неподвижным. В какой-то момент мне показалось, что она все же почувствовала меня, почувствовала как бы всем своим существом, своей кожей. Брови ее чуть вздрогнули, и на лбу появилась небольшая морщинка. Вся она, ручки, ножки, головка, все мысли, чувства были, как мне казалось, направлены на новый объект около нее. Быть может даже не на меня, а сначала на мою тень. И она после своих недолгих размышлений разрешила мне остаться - так мне казалось, так я придумывала.

Следующий шаг был за мной.

"Возьми ее,"- это был как будто приказ моего внутреннего голоса. Меня будто обдало ледяной водой, но я знала точно, это сделать было необходимо. Я была уже очень близка к этому ребенку и, если бы отошла, это был бы страшный обман. Я стояла около этого маленького человечка и не могла признать его. Какой-то внутренний животный барьер мешал мне. И, наверное, Катя чувствовала это. А в ее душе был мир и покой и не закрадывалось зло. Она уже давно всех простила и меня тоже, и поняла все, что ей нужно. Катя не могла, конечно, думать, "как большая", но могла по-своему, по-детски вникать в серьезные проблемы взрослых.

В ее мире нет тюремных решеток, нет больничной стерильности, нет нищеты, голода, жажды. Нет порока, нет уныния, грусти, скуки, есть своя тайна, свой мир, в котором нашли себе место, оставшиеся в живых гномы. Они прячутся здесь, от внешнего, большого мира, откуда в страну любви пришли болезни. И этот мир так сложно понять уму, имеющему представления лишь о трех измерениях. То, что для нас лишь пустое белое место, в ее душе преображается в лучах света. Теперь она видела перед собой разноцветные шарики, светло-желтые, розовые, коричневые, которые плавали перед ней, они сталкивались и получались яркие цветы. И она готова была дарить эти цветы.

"Разве не противно правилами нашей жалкой справедливости осудить навеки дитя, лишенное еще воли, за грех, в котором оно принимало столь малое участие...". И это дитя, обманутое с самого начала, уже не доверяет большому человеку. И кто бы ни оказался рядом - это все из другого мира.

Голова моя еще о чем-то думала, когда руки сами собой потянулись к девочке. Первый раз в жизни я держала маленького ребенка, и никогда не могла предположить, что это будет так трудно. Катя прижалась к моему плечу. Я гладила ее, а она смотрела на мою руку. И я думала: "Почему она не улыбается, почему не чувствует ласки?"

Немного сделав для ребенка, я ждала тут же щедрого вознаграждения. Один известный педагог заметил, что ребенок намного меньше ценит подарки, чем мы думаем. Это действительно так. Ребенку не свойственно обманываться на этот счет. Наши дары он оценивает по действительной их стоимости, даже выше.

Остаток дня я провела с детьми. Брала их на руки, гладила.

После ужина детей стали заворачивать в одеяла и укладывать спать. Когда свет в палатах был потушен, перед уходом я зашла к Кате. В палате было темно и необычно тихо. Лунный свет бежал по подоконнику и падал на Катину кроватку.

При свете луны лицо девочки было особенно худым и бледным. Большие глаза по-прежнему смотрели в потолок. И вдруг в них что-то сверкнуло и покатилось по щеке. Катя не шевелилась. "Она страдает?", - это был и вопрос, и ответ. Только Катя знала причину этих слез, и это была ее тайна, только ее. Как одинока, потрясающе одинока была она в своем страдании. Я подняла голову: все тот же белый потолок. Куда она смотрит?

В горле стоял комок. Множество мыслей и чувств смешалось во что-то одно большое и непонятное, в то, что можно ощущать лишь мгновения. Хочется плакать так же тихо вместе с ними. И хочется жить дальше и отдавать все, что имеешь. Но, что им нужно? Ты, твои руки, твои глаза, которые могут утешить и успокоить. "Отдай, - шепчут тебе кругом, - отдай и тебе станет легче."

- Простите меня и пустите в ваш мир недоступный разуму. Отбросив все условности я вернусь в этот Дом.

Сверху было звездное небо, и лунный свет освещал дорогу. Я была не одна и в этом был главный смысл. Душу переполняла радость, что сверху много звезд, что под ногами земля. Впереди не прямая дорога и вот уже первый поворот. Теперь рядом шумят деревья, люди возвращаются в дома, зажигают вечерний свет и все это нужно. Тепло. Тепло на душе и от этого тоже радость. Какая радость идти по этой дороге, сколь бесконечной она бы не была, ведь во все этом есть большой смысл и большая цель.

 


Советуем прочитать
Произведения Елизаветы Кониной

Четвертной №14

 ©Четвертной 2002-2006