[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Игорь Паша

Соплюнчик

Ну что за счастье – быть школьным учителем в активном допенсионном возрасте? Посмотришь ненароком на старшеклассницу, поговоришь с ней неформально, улыбнешься, – вмиг слушок пройдет, и вместе с ним предостережение доброжелателей: коллега, а-я-яй! А если с мальчиками внешкольную инициативу разовьешь, то окунешься по уши в такую славу! Короче, a la guerre comme a la guerre.

И я решил: все, хватит, – здесь только учу, – и, стиснув фибры, учил – и только. Устал ужасно, стал совсем не свой, – и вдруг – о радость! – завуч соседней школы предложила поехать с ее группой на зимние каникулы в далекую деревню Тверской губернии. Мне ли отказывать?

Нас было: семеро ребят, четыре барышни, я и две дамы. Жили в избе, делили на ночь три ком-натки и печку. Днем бегали на лыжах, играли в бадминтон, стреляли из духовушки, строили и осаждали крепость, бутузились в овраге за звание царя горы. А вечером досуг иного рода: викторины, сценки, игры.

Однажды, перед отбоем, Илюша, Вова, Леночка и Света вызвали меня во двор играть в снежки. Я вышел. Начало было скромным, но бытовой процесс крепчал, и процедурные вопросы очень скоро нашли закономерное решение: Илюша сконцентрировался на Лене, а я стал обрабатывать оставшуюся парочку – валял и посыпал снежком. Мои овечки, конечно, взбрыкивали, но это им не помогало. Уложив их рядом, я попросил Илюшу подтянуть до кучи Ленку. Он подтянул – мадмуазель как рухнет, двинув мне коленом по лбу! Позажигались дружно искры, был свет и голос: “Виталий Дмитрич, что это у Вас такое твердое?”

Н-да. Твердолобый я.

Когда нас настоятельно позвали спать, я проводил голубчиков и пожелал спокойной ночи, а сам бегом до станции: люблю вечерний моцион на сон грядущий. Бегу себе и размышляю – как вдруг навстречу лыжница.

– Здравствуй! – я ей.

– Ой! Здравствуйте!

Пригляделся – Светка.

– Как, ты не спишь?

– Не сплю, как видите.

– Ну ничего себе!

– Вы так удивлены?

– Послушай, детям ночью нужно спать.

– Ночь длинная, успею. К тому же, я Вам не соплюнчик.

Я изумленно посмотрел на Светку: она ли?

– Ну что Вы в темноте меня разглядываете, днем не могли?

– Я ... э-э ...

– Понятно.

“Однако”,– подумал я; бежать до станции вдруг расхотелось.

– Виталий Дмитрич, Вы когда-нибудь летали?

– Н-нет. Разве что во сне.

– А жаль. Это так здорово – смотрите! Сначала, как обычно, идете по земле, потом быстрей, быстрей – и ...

Светка, набрав скорость, взлетела и коньковым ходом устремилась по-над деревьями к избе. Я постоял, ошеломленный, щипнул себя: не сплю ли, – вроде нет – и тоже разогнался, подпрыгнул – и зарылся носом в снег. Обидно.

Так и воротился. Пробрался в комнату девчо-нок, вижу: моя летунья безмятежно спит среди подруг. Она ли?

Я лег. Вокруг избы кружила ночь, необычай-но щедрая на сны; с последним сном проснулось утро.

На небо выскользнуло солнце, по всем приметам угадывался банный день. Ходили в баньку в соседнюю деревню, в три смены: сначала часть мужичков, за ними женское сословие, потом и я с остатками ребят. Когда мы подошли, все барышни и дамы пили чай в кухонке бабы Нюры, хозяйки. Я с позволения подсел.

Характером хозяйка утверждала примат вол-нообразной душевной простоты: то кажет слово доброе, а то худое, но оба незлобивы. Меня за братца Маши приняла (привет, Машутка!), но Леночка ее не во время поправила. Та сразу отказа-лась мне баньку подтопить: мол, не в парную пришел, а чтоб помыться, для этого и так тепло. Я знай потягивал чаек, разглядывая свежих барышень. “Что я, прислуга что ли, чай вам разливать да подносить?”– небеспричинно ставила вопрос поилица. Ответов не было, и – слово за слово – она отмякла, заметив, что девки за столом, как погля-дишь, все резвые и крепкие, и я, физрук, – их дюжий ездовой.

На этом слове преобразилась баба Нюра, повело ее. Поведала она мне по секрету, что девоньки по баням хожие, а уж парок-то любят – пуще неку-да! А та, кудрявая (учительница химии), как про-дерет их веничком да в очередь, как все они на снег вдруг голыми повыскочат, – и ну резвиться всей деревне на потеху, и горластая деревня-де хохочет: “Ай Нюрка наша, ишь бордель какую развела, бес-стыжая!”. Ну, я ей: “Баба Нюр, так это ж банька такая ладная, что девки красны телом стали, под стать купальникам, – поди там издали-то разбери!” Хозяюшка кряхтит, довольная, постанывает, а Ленка наша возьми да ляпни: “А у меня купальник синий был”. Вот ведь ... – такую песню перебила! Баба Нюра вся видом посуровела, насупилась и баньку не поправила. Пришлось довольствоваться крохами тепла, не впитанными барышнями. На то, чтобы помыться, действительно хватило.

После баньки отдыхали. Я не спеша читал и вдохновлялся исповедью Августина, напротив – на диване – млели Лена, Света и Илюша. Первая дремала, Илья со Светой распевали под гитару; Блаженный Августин раскаивался в том, что обратился к Богу поздновато, успев порядком погулять и пораспутничать. Такая искренняя простота рождала легкую улыбку, с которой я поглядывал на Светку и наблюдал, как временами та невзначай производи-ла ответную инспекцию. И так пока Илюша не устал эксплуатировать гитару.

А вечером (то был последний вечер в деревне) вчерашняя компания вновь привлекла меня к ва-лялкам. Артподготовки не было, я сразу стал охотиться за Светкой. Она, конечно, припустила как могла, но я настиг беглянку и мягко усадил ее на снег.

– Привет, соплюнчик!

– Драсьте!

– Как дела?

– Нормально.

– И все?

– А что еще?

– Может, расскажешь, как летала ночью?

– Ночью я спала.

– И не летала?

– И не летала.

– И не ходила по лесу на лыжах?

– Нет, ночью я спала.

Тут подбежал крутой Вован и стал набрасывать на нас широким конусом снежок. Досталось больше Светке: я прятался в ее просторном капюшоне. Но это не помешало изловчиться и сцапать Вовика. Подоспел Илья, подбросил Лену. Та опрокинула меня в момент, и я обрушился как вещество на Светку, лицом к лицу.

– Ой! – вскрикнула она.

– Прости,– шепнул я. – Там, наверху, такая суета – ...

– ... что не взлететь.

Я вздрогнул.

– Так это все же ты?

– Я – все же я.

– Ну, это ясно. Но ты – ну ... это ... – ты одна?

– Я с Вами. Вы вмяли меня в снег.

– Это Ленка сверху.

– Ах, Ленка?

– Да ладно, Бог с ней. Я в смысле: ты одна как таковая?

– Нет, не одна.

– А сколько вас?

– Кого?

– Ну, Светок.

– Сказать?

– Сказать.

– А догадайтесь с трех раз!

– Две.

– Ага, А-Светка и У-Светка!

– Да, правда?

– Нет, известия.

– Послушай, ты серьезно?

– Не верите?

– Не знаю.

– Точно, две.

– Хм. И какая же из них летает?

– Та, которой Вы понравились.

– А ... я ...

– Забыли алфавит?

– Да ... То есть нет ... А ты, ну, ... та?

– Ну, эта. Соплюнчик я. Вы сами так хотели.

– Я? Хотел??

– Хотели, хотели.

– Я не хотел!!

– Ну, может, и не хотели.

– Прости, пожалуйста.

– Пожалуйста, прощаю.

И не успел я поблагодарить, как Вова принялся с усердием меня дубасить кулаками по спине; с окрестных мест на шум слетались птицы. Я сжал всю волю в сгусток (не помирать же!) и прокричал: “Чего стучишь так?” А Вовик: “Свету отпустите!” Я: “Так слезь, дубило!” Он: “А-а, ну ладно”. И слез. И Света выпорхнула. И побежала с Вовой вокруг изгороди подальше за загон.

Я подошел к заборчику и стал взывать к ним, просил вернуться. Я величал их и котятами, и поросятами, и ангелочками. Они стояли да мяукали, похрюкивали, взмахивали крылышками. Вдруг к изгороди прилепилась с ходу Лена, за ней Илья, он потянул ее что было силы прочь и оторвал беднягу, а вместе с ней немного досок, прижатых намертво к ленкиной груди; она так и легла на спину с куском забора.

Баталии на этом не закончились, но временно зависли в фазе политических маневров. Я оглашал поляну брани громкой констатацией того, что неприятелей отважных уважаю, обожаю и, если говорить по правде, без обиняков, ценю, а коли резать эту правду до конца, то ценю очень. Потом во всеуслышание признал, что половину славной парочки люблю: бесповоротно, беззаветно, безвозвратно и, не стесняясь того слова, по уши. Враги наматывали информацию на ус и, хоть держались настороже, теряли зоркость глаза. В конце концов, ценой тотальной мобилизации интеллекта я задурачил оппонентов и уложил еще раз моего нежного зверька.

– Ну что?

– Ничто.

– Сдаешься?

– Так нечестно.

– Что нечестно?

– Обманывать детей.

– Я не обманывал.

– Да?

– Да.

– Я Вам не верю.

– Во как! Досадно.

– Шутник Вы.

– Я шутник?!

– Не я же.

– Ну кто тебе сказал такое, Светка? Ты по-смотри, как я занудливо серьезен!

– Не притворяйтесь, а то обижусь.

– В юриспруденции такие угрозы называют шантажом.

– Все, обиделась. Пустите.

– Куда?

– Пустите, говорю.

– Ну хорошо, согласен: я шутник.

– А я хочу домой.

– Пожалуйста, иди.

Светка поднялась и, стряхивая снег, направи-лась к избе.

– Но, если честно,– сказал я вслед ей,– так прощаться глупо, потому что тебя я не обманывал.

– Мы не прощаемся,– ответила она, чуть по-вернувшись.

– Ты думаешь?

– Вы такой пытливый, а я устала. Спокойноо-оночи.

– Извини, я до смешного твердолобый. До завтра.

– Вы так верите в завтрашниоодень?

– Да, ононаступит.

Светка улыбнулась и ушла.

... Утром были сборы. Наведались соседские старушки с мисками, попросили что осталось от еды. Химичка предложила кашки: “У нас ее – воно– полкастрюли! Берите, собак покормите или съедите сами”. Бабули ушли довольными. А мы благополучно добрались до станции и сели в поезд. Достались боковушки и купе у туалета. Здесь завуч проводила итоговый совет с финальным песнопением; все слушали, а мы со Светкоооиграли в переглядки. Она была на верхней полке и симпатичненько высовывала голову. Потом, когда спусти-лась и села сбоку у окна, что-то нарушилось. Я сделал самолетик из фольги от шоколада и запустил его. Он полетел сначала прямо, потом налево, попал по адресу, но вскоре, весьма помятый, возвратился. Я бережно его разгладил и отправил еще раз. Однако летные характеристики, увы, не воссоздались полностью, ононе свернул налево, а угодил в химичку, сидевшую напротив, – и опять вернулся смятым. Тогда я снова распрямил серебряную птицу, поднялся, положил ее на место, где сидел, а сам ушел... Когда наш поезд прибыл, мы потерялись в кутерьме подземки.

Где ты теперь, мооосоплюнчик? Как живешь? Чем занимаешься? Сейчас ты взрослая, красивая. И, может, уже замужем. Летаешь ли? Нет? Жаль. Конечно, это трудно – в суете. А я, представь, летаю: научился. Сначала, как обычно, шел по земле, потом быстрей, быстрей – и в небо. Попробуй – вдруг когда-нибудь получится? Тогда мы непременно встретимся и полетаем вместе.

Летать, соплюнчик, – это такое счастье!

1993, 1997

 


Советуем прочитать
Шедевры Игоря Паши

Четвертной №4

 ©Четвертной 2002-2006