[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Александр Леонтович

ЧЕРНОБЫЛЬ '86

О фляга!

Армейская, пузатая... Все врут, все врут... Как же без тебя?

Сколько незабываемых встреч ты принесла, сколько бездонных душ открыла, сколько неожиданных друзей подарила! Не в стельку же, конечно, - так, слегка, чтобы развязался язык, растворилась тягучая скованность и легко побежал рассказ, вдруг исчезли горизонты памяти и открылись голубые дали пережитого... И вдруг сосед твой из невзрачного, тщедушного человечка на глазах вырос и превратился в могучего великана, обеими ногами твердо стоящего в нашем беспокойном мире.

Как без тебя за краткий миг, сталкивающий нас на пересечении жизненных дорог, за мимолетную экспедицию, найти ту, возможно, единственную тропку, которая может связать твое сердце с сердцем парня из другого мира? С его идеалами, ценностями... Как нащупать впотьмах то общее, человеческое, что в нас есть, с чем мы оба согласимся и вдруг почувствуем себя такими близкими друг другу?! И выплеснемся, без тормозов, без аннотаций, в мгновенном озарении понятости, такими, как есть.

...Над столом, в облаке сизого табачного дыма висело хмельное речистое многоголосье. Оно уже утратило трезвую размеренность и накатывалось внезапными бурливыми волнами. В этот момент в азарт спора входишь быстро, а рассказываешь без лености мысли и сонливости языка. Звон стаканов. Последний вечер вместе, последний вечер в Чернобыле, познакомившем и сроднившем нас, физиков и вертолетчиков, "летунов", меня и Игоря. Отходняк. Завтра разлетимся, растерямся и наверняка уже больше никогда не встретимся.

Парень молодой, щуплый, улыбчивый. Ровесник. Защитного цвета офицерская рубашка с лейтенантскими погонами: борттехник экипажа. Мы с ним очень сошлись за это время. Последние слова.

- ...Саня, напишешь?

- О чем разговор, Игорек, обязательно! Только не знаю, когда домой доберусь. Сейчас - Севастополь, потом, наверное, опять сюда.

- Напиши несколько строчек - просто чиркни, нетрудно ведь. Живу, мол, хорошо, работаю - чистый листок с несколькими словами.

- Ну, ясно, обязательно.

- Пишешь ей - ну заодно и мне чиркни.

- Да, да.

- Хороший ты мужик, Саня. У меня чутье на хороших людей. Теперь я их издали вижу. Ну, спокойной ночи. Завтра с утра зайди еще, ну да все равно проводить пойдем.

- Ты, Игорек, мужик настоящий. Ты умеешь слушать людей. Ведь чаще - как глухари на току - никого, кроме себя, не слышат. А каждому человеку самое главное - чтобы его выслушали и постарались понять.

- Да, а когда у тебя день рождения?

- В сентябре, 29. А у тебя?

- 10 октября. Ну давай!

- Слушай, Игорек, а пошли со мной в поход в Сибирь! Я серьезно!

- Да я бы с удовольствием, но у меня ж семья, куда я один...

- В Москве будешь, позвони, телефон есть ведь?

- Обязательно...

Встретимся ли еще? Наверное, нет...

Они - к себе в Калинов, мы - в Севастополь. Напишем ли друг другу? Все так быстро уходит и забывается, день за днем перебираешь четки с бесконечными делами и "нужными" людьми. Куда-то деваются просто друзья и остаются лишь коллеги да прохожие.

Сложна и непредсказуема военная жизнь Игоря. И у меня довольно непоседливая. Встретились, оставили частичку себя друг в друге и разлетелись - навсегда? Спасибо!

... Винт увеличивает обороты, вокруг во все стороны змеятся прижатые ветром к земле стебельки травы, катится мусор, и, поднатужившись, вертолет с трудом отрывает от земли грузное, пузатое тело. Затем медленно наклоняется вперед, словно рыба, копающаяся в иле, и набирает скорость.

Летим на реактор.

Вертолет идет над самыми верхушками сосен, шаловливая наша тень, как маленькая обезьянка, весело прыгает по кронам. Вот - дорожка, желтой песчаной лентой пошла, побежала, заметалась среди леса. Какие места! Край бесконечных сосновых лесов, слегка покачивающих своими изумрудными, разомлевшими от июньского зноя кронами. Запах, необыкновенный сухой и здоровый запах плавящейся на солнце сосновой смолы. Древние легенды и былины: Илья Муромец, Добрыня Никитич, киевские князья...

Деревня. Добротные украинские избы. Пролетаем курятник. В нем вдоль стенок, подпрыгивая, в диком ужасе носятся белые шарики - куры. Еще бы, от нас столько шума, да и вертолеты здесь над самой землей не очень-то летали. В загоне - что это такое? - крутятся неуклюжие розовые пилюли. Да это же поросята! А вот и мама-свинья, она серая, неприметная, да и ленивая - даже на ноги не поднялась при нашем появлении. А там - гуси. Белым клинышком ползет их стайка - сначала вперед, от нас, потом, когда мы ровняемся с ними, - описывая дугу, разворачиваются вбок, и, наконец, улепетывают назад. А вот, в голубом блюдце озера, - стая уток - тоже вовсю гребут, спасаются. Маленькая женщина с ведрами остановилась на тропинке, задрала голову. Парень, опершись на косу, закрылся ладонью от солнца, смотрит нам вслед.

Летим совсем низко. Видны манящие зеленые, еще не пожухшие лужайки. Снова лес, снова деревня - странно, что-то не то: нет внизу жизни, не видно белых шариков, не пестрят разноцветные полосы огородов. Совсем пусто, деревня мертва. Только в деревенском пруду весело играет солнце и перекатывается зелеными волнами на лугах непочатая трава. Почему? Беглый взгляд на приборы - так и есть, черная кривая на ленте нашего самописца неумолимо карабкается вверх. Да, и эта река, извивающаяся внизу, среди девственных желтых пляжей, таит смертельную опасность.

Это - Припять.

Припять... Теперь это - страшное слово. От него веет холодом невидимой, неведомой и потому вдвойне страшной силы. ОНО здесь, ОНО всюду, летает в воздухе, лежит на земле, обманом забирается внутрь тебя, и начинает подло, неумолимо подтачивать жизнь твою, съедать ее маленькие кусочки, а ты живешь и не ведаешь...

Припять... Интересно, каким это слово было раньше, до того, как мы все узнали ЕГО знобящее дыхание, когда знакомо оно было лишь энергетикам, окрестным жителям да киевским дачникам?

Игорь сидит посередине маленькой кабины. Вверху, слева, справа, бесконечные ряды кнопок, тумблеров, лампочек, ему одному ведомые. В телефонах - краткие, немногословные фразы переговоров командира со штурманом: "10 влево" - "есть 10 влево" - "Справа Барановичи". Хотя мы уже не в первый раз приближаемся к этому месту, все затихают и напряженно вглядываются вперед. Сейчас оно появится.

И вот на горизонте возникают толпы опор линий электропередач, словно застывших в ужасе с растопыренными перекладинами-руками. А над ними появляется и начинает расти огромный параллелепипед, который венчает теперь навсегда зловещая вентиляционная труба. В его белом боку, словно дупло в давно не леченном зубе, зияет черный провал.

Заходим над реактором. Внизу - черная бездна. Следы разгула дикой силы: порвавшаяся, словно нитки, арматура, бесформенные куски бетона. Приборы зашкалило. Самописец вырисовывает сплошную черную полосу.

Вот он, поселок энергетиков, "горд будущего", медленно поворачивается внизу, под вертолетом. Рекламная картинка из учебника - размашисто вздыбленные кварталы многоэтажных домов, прямые, широкие улицы, зеленеющие парки. Покачивают люльками аттракционы в городском парке.

Нет, не сушится белье на балконах, не чернеют открытые проемы окон, не видно снующих по улицам букашек-людей. Город убит. В решительных очертаниях его планировки таится зловещая геометрия. Единственные признаки жизни - беспрестанно снующие к реактору и обратно машины, висящие здесь и там вертолеты.

И стоят смотрят в мир пустыми глазницами кварталы Припяти, свистит ветер в мертвых ветвях "рыжего" леса, сожженного радиоактивным облаком, колосятся зернами смерти взошедшие хлеба.

Что вы со мною сделали, люди?

Облет выполнен, и мы, операторы, устало сидим по углам салона, а наш экипаж ведет вертолет домой. Из-за леса выныривает взлетно-посадочная полоса нашего аэродрома, вертолет замедляет свой стремительный полет, зависает и начинает медленно снижаться, натужно молотя винтом воздух. Зависание - довольно сложная операция, требует работы двигателей на полную мощность и мастерства пилотов. Сейчас шасси коснутся земли, прекратится пронизывающая до костей вибрация, подкатит автобус и мы поедем в столовую. Игорь еще до касания открывает дверь - внутрь врывается оглушительный - казалось, куда же больше? - лязг и грохот, и прилаживает лесенку. Поле первого удара колес о землю - спрыгивает, пригибается, заглядывая под брюхо машины, - все ли в порядке - машет рукой командиру. Есть земля! Прилетели. Недолгая продувка, когда двигатель работает вхолостую, а вентилятор охлаждает перегревшиеся за полет узлы - командир выключает подачу топлива и вертолет вдруг вздыхает с облегчением - винт замедляется, из-за шума начинает пробиваться высокий свист рассекаемого лопастями воздуха. И не успеет он остановиться - Игорь, бросив по дороге: "Ну-ка подметай, не люблю, когда грязь в салоне," - открывает люк и лезет на крышу. Мгновение - кожухи откинуты и Игорь с гаечным ключом уже копается в хитросплетении десятков трубочек, шлангов и клапанов.

Есть песня, в ней романтичный образ полярных летчиков. Кожаные куртки... Во всех авиаторах, наверное, это есть. Упоение недоступной другим высотой, радость хорошо выполненного полета. Немного профессий, где работа и результат столь нераздельны. И поэтому - некоторая отрешенность, приподнятость над всем земным. И, смотря на нашу тройку, невольно попадаешь под обаяние их профессии. Но ощущение романтики, увы, от дилетантства. Им, вертолетчикам, хорошо досталось в этом мире, и, не дай Бог, достанется еще немало. Нужная, везде необходимая профессия. Они первым делом попадают во все "горячие точки". Вот побывали в Афганистане. И теперь - здесь.

Командир (майор) - с виду тихий, застенчивый человек, невысокий, щуплого телосложения. Лет 40. Короткая стрижка, первые морщины на худом лице. Молчалив, говорит немного, но по сути. Хотя в речи и много "военных" штампов - видно, что это наносное, за ними стоит собственный взгляд и свои мысли. Такие люди сразу незаметны, только поговорив с ними довольно долго, "попадаешь в резонанс". Много рассказывал про Афганистан:

- Там, в Афгане, из техники выжималось все возможное. Здесь такого нет - все сводится к обеспечению безопасности полетов. Это не учеба, когда на все "добро" нужно. А там приходилось и ночью садиться, и в ветер нешуточный. Два раза по 14 месяцев пришлось полетать...

Сергей - штурман. Лейтенант, недавно из училища. В Афгане тоже побывал, правда, один раз. Потузить друг друга - всегда пожалуйста, но в вертолете собран, серьезен. Говорить много не любит, если говорит - знает что, хоть случается и коряво. Сердился:

- Скоро от каждой уборщицы головой будем зависеть - вымоет плохо пол в каком-нибудь там селекционном институте - кранты, микроб вредный пойдет размножаться, всех нас пережрет. Или дворник на АЭС напьется, наступит на трубу - взрыв. Не говорю про военных! Здесь только начало. Козлы люди, от обезьяны недалеко ушли, - а воображают, ну и получат еще по мордам. По мне лучше обратно на дерево.

Игорь - борттехник. Невысокий, щуплый, балагур, болтун. Короче - душа, такого понарасскажет, что уши завянут. Выправки - ну нет совсем никакой, ходит вразвалочку. Спросишь о чем-нибудь - хитро сверкнет глазами - а ну то как же! - и поехало.

- Ты знаешь, Саня, я не знаю, как бы жил без этого всего. Когда я в воздухе - это все, это счастье. Я вот не представляю, что был бы я, ну, к примеру, водителем трактора - тоже ведь уважаемая профессия. Но это же дерьмо - и все. Я вот пробовал - ну, до училища - фрезеровщиком, по дереву - все не то! А когда я летаю - это все!

Однажды перед вылетом я неосторожно бросил Игорю: "Заводи мотор" - он так обиделся, говорит: "Козел ты, это у стиральной машины мотор заводят, а у вертолета двигатель запускают".

Воплотившаяся мальчишечья мечта - похоже?

Идем из столовой. Вечер, темнеет. На Украине летние ночи темные. Рядом идет Игорь. Мы не торопимся, идем медленно, в сумерках теплится огонек взаимной симпатии. Слушаю. Чувствую - Игорь рассказывает ВСЕ. Рассказать про себя когда-то нестерпимо нужно. Друзьям, даже самым близким, ВСЕГО никогда не скажешь. Тебе с ними жить дальше, а отношения наши слишком уж переплетены, потянешь неосторожно, не предскажешь, что распустится. А тут бояться нечего - человек из другого мира.

- Пришел после училища, ну совсем еще зеленый, и сразу - в Афган. Сам себя там узнал. Теперь я знаю, кто я такой есть. Столько всего было. Сложно летать - горы там у них. Попали однажды в нисходящий поток. Воздух и так разреженный, а тут тянет вниз, лопасти крутятся, а опоры нет. Нашли площадку - малюсенькую, заходим, чувствую, не дотягивает - нос кверху - сыпались метров, наверное 50. Техника - в клочья, спасибо, сами живы остались.

- Странный они народ. Днем он - как брат: товарищ, товарищ, а как смеркается - ружьишко в руки - и в кусты, затаится и ждет. И чего нам делить? Трудовой народ. Почва у них - камни одни, склоны, климат опять же сухой, жаркий, днем еле ноги двигаешь. Летишь и видишь: он с сохой с утра до ночи, не покладая рук - кормиться надо ведь. А ночью - воевать. И спят-то когда - непонятно. Темный народ, дурят его.
Вот если тебе, к примеру, скажут: русские твоего отца убили, ты как? - будешь сидеть сложа руки? А там у иного "духи" сами брата пристукнут, и на нас скажут. Сильно они озлобились.

Убивать приходилось. Делаешь облет, видишь: машина, а то - караван, через границу с Ираном тянутся. Делаешь круг, и вниз - очередь у них перед носом дашь - останавливаются. Посадка, проверяешь, что везут, находишь оружие - запрашиваешь разрешение из Кабула, так мол и так, едут, везут, какие действия предпринимать. Обычно разрешали. И очередью, всех под одно. А то, бывало, только заходишь, а они садят в тебя. Тут же вверх, разрешение - всегда положено было запрашивать, заходишь поудобнее, и опять же очередью. Попадешь, он подскочит, весь издергается, пока упадет, жить-то хочется. С близкого расстояния из пистолета хорошо - калибр большой, всадишь в лоб - дернется - маленькая дырочка, и потом из
нее кровь. Всегда носил пистолет, полная обойма, а на левом рукаве - отдельный маленький кармашек был - в нем один патрон, для себя. Когда стреляешь - в азарт входишь, -пх! И все расстрелял, а для себя уж и не осталось. Так не хотелось к ним живьем попадать, чтоб живьем кожу сдирали. А всегда - надругаются. Находили - черепок открыт, мозги все выскребли - аккуратно-аккуратно, ничего не осталось, глаза вынули...

"Духов" обычно запирали в ущелье, отрежут пути отхода через хребет: на горках вертолеты садятся и держат ущелье под прицелом, а снизу пехота наступает. У "духов" пещеры специальные оборудованные - колодцы такие, как наш обстрел, так они туда забираются, пережидают - им там ничего не страшно, а как пехота выходит - выползают и начинают месить. Тяжело, конечно, каждую операцию нескольких ребят недосчитывались. Прижмут пехоту, они пищать начинают, помогите! - ну, летишь уничтожать огневую точку. Летали обычно парами, один прикрывает, другой заходит на точку, бомбы бросает. Почти в любую погоду летали. Если уж совсем перевалы туманом закрывало, то как говорится:

Погода нелетная - зачехляй вертолет,

А врага ненавистного пусть пехота добьет.

А техника у "духов" ничего - транспортеры, танки,гаубицы, ракеты. Очистят наши ущелье - так не сидеть же там вечно, на базу возвращаются, а они снова приходят, технику тащат...

Зато понимаешь, что такое Родина. Здесь-то этого не ощущаешь. Как приехали в Ташкент после 14 месяцев - так такая родная земля. Женщины ходят... Истосковался, раньше скажи - не поверил бы, что может так бабы хотеться. У меня же семья: Надя, Дениска. Это - отдельная история.

Женился перед училищем. Ну, потом, курсант, из дому уехал. Платили там сначала 10, потом 17 рублей в месяц. Она работает, получает много. Так я ей эти 17 рублей отсылал, себе ничего не оставлял, а я ведь курю, так пачку купить было целое ну я не знаю что. У ребят не брал, не мог просить, а курить ведь хочется. Ну, потом, мужиком себя не чувствуешь. Короче жила она у моих родителей, я ничего не знал, запретил мне что-нибудь писать. Потом, уже в Афгане, мать не удержалась, написала, - сын родился, представляешь, мой сын!

После Афгана вернулся - отпуск 56 суток - к родителям поехал. Почти весь отпуск отгулял. Ее ни разу не видел. Под конец пошли мы с брательником в ресторан - он тоже как раз жениться собирался. А я приехал, у меня 4 тысячи рублей и полторы тысячи чеков. Оделись оба, обедали только в ресторанах. Ты знаешь, чувствуешь себя совсем другим человеком, когда на тебе все сидит хорошо и вещи добротные. Ну, короче, пошли в ресторан с ним, а на обратном пути зашли к ней - я знал где она живет. "Можно или выгонишь?" спрашиваю. Удивилась - "заходи, говорит, проходи на кухню". Подумал, почему на кухню, не могла в залу пригласить? Сел. Полпачки искурил. А они с брательником - в магазин, водки, шампанского. Посидели, выпили. На следующий день в баню собирались - ну с родней там, короче, собираемся, я там предупредил, собрались все, и входит Надя, целует меня - все так и отпали.

Сходили в баню, помыли Дениску. Потом нас заперли в комнате - чтобы опять не поссорились и не разбежались. Я посреди ночи в туалет захотел, так все спят, еле достучался, брат закурить вышел, выпустил. Вернулся в часть, так через месяц - приказ: гуляй еще отпуск за 86-й. Золотой месяц был. Решили, что в мае они ко мне в часть переберутся.

Потом - должны были в Прибалтийский округ отправить в командировку, два месяца ждал - со дня на день. Комнату получил. Когда стало ясно, что сорвалась командировка - телеграфирую Наде: так и так, выезжай. Получил 24 телеграмму: встречай 25. А вечером приказ - 25 с утра - вылететь сюда. Даже не знаю, приехали, не приехали...

...Утром мы пожали друг другу руки, и вертолет, ведомый уже другим экипажем, порулил на полосу.

Я получил от Игоря 2 письма. Почерк у него совсем детский, фразы короткие и ясные: "Как живешь, Саня? Ты писал, что собираешься в поход в Саяны. Обязательно напиши, что видел, ты же знаешь, как я люблю природу."

Во втором письме Игорь написал, что его через неделю отправляют в Афганистан.

Больше он мне не писал.

 


Советуем прочитать
Другие произведения Александра Леонтовича

Четвертной №5

 ©Четвертной 2002-2006