[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Александр Леонтович

ПАМИРСКИЙ ТРАКТ

В Хорог я прилетел из Ванча на маленьком почтовом АН-2, самолете-биплане, поднимающем в воздух всего одну тонну. Хорог - единственный на Памире город, его аэродром имеет бетонное покрытие, на которое могут садиться совсем большие самолеты - ЯК-40, берущие на борт 40 человек. Он расположен на берегу могучего Пянджа, истоке Амударьи, реки, опоясывающей Памир с двух сторон.

Самолет очень неприхотлив: касание земли, короткий пробег, остановка - и вот я уже с трудом выгружаю на полосу рюкзак. В нем 50 кг - спасибо друзьям, позаботились, чтобы я не похудел. При посадке в самолет, когда я с трудом подволок рюкзак к двери, пилот сокрушенно покачал головой. «Не взлетим?» - «Попробуем». Все-таки взлетели.

К самолету уже направляются два пограничника в маскировочных комбинезонах - обычная проверка документов. И бдительность не излишняя: на другой стороне реки - Афганистан.

Вот она, рукой подать - чужая земля. Чуждая и непонятная, неведомый мусульманский мир, там, за рекой, уже не один год бесследно исчезает техника, люди... И конца и края не видно. По тому берегу проходит тропа. Тропа тянется упрямой ниткой, то спускаясь к воде, то взлетая куда-то к небесам, между небольшими афганскими селениями, разбросанными по склонам. Иные занесло совсем высоко - стоит небольшой кишлачок на крутой терраске где-то в километре над рекой. По ней если камень покатится - то уже не остановится ( и как друг друга не поубивают?!). Внизу - отвесный конгломерат, обрывающийся в реку. Сверху - угрюмая скальная стена, из-под которой выбивается крохотный ручеек, дающий селению жизнь. Здесь - дома, здесь же и посевы. И как живут? Из рук ничего не выпустишь: после минутного полета окажется в бешеном Пяндже.

Дома в кишлаках - серые, приземистые, больше похожи на норы из одних камней. Ничего привозного: все взято здесь же, в горах, поэтому они и не выделяются среди окружающего серого тона. Да и откуда здесь быть привозному? - по такой тропе ничего не привезешь. В эту глухомань даже душманы не доходят. Хотя ночью наши машины все-таки не ездят: бывали случаи, когда из-за реки стреляли. Между фар. Возле хибар копошатся афганцы - в темной одежде, вид у них угрюмый. Совсем близко - можно различить мимику. Люди из совершенно иного мира. Каждый день они смотрят на наш берег, на наши машины, самолеты - о чем думают, что чувствуют? Нас разделяет бесконечность. Афганские селения выделяются только зеленью: есть вода, проведенная от ручейка по арыку - есть деревья, есть жизнь. Арыки аккуратные - ни капли воды не пропадает; с огромным терпением и трудолюбием возделываются крохотные участки посевов, зажатые между отвесными утесами. И немудрено: сам о себе не позаботится афганец - никто о нем не позаботится.

С нашей стороны - совсем иная картина. Асфальтированное шоссе, беспрерывно ревут машины: ведь все необходимое для жизни здесь - привозное. Крыши домиков шиферные, стены покрашены в разные цвета. Но бросается в глаза другое. Арыки протекают. Беспризорно чернеют намокшие темные нити ручейков, вытекающих из дырявого арыка. У дороги, глядишь, валяется никому не нужная цистерна или железобетонная плита, наполовину засыпанная землей ( а ведь привезена за 700 км!). А там - трактор ржавеет, уже развалился наполовину. Зачем памирцу заботиться о хозяйстве? Сломается трактор - новый привезут. Не беда, что на следующий год, что не засеет он свой участок земли - в магазине купит все необходимое. Здесь уже такая иждивенческая философия никого не удивляет.

Дорога от аэродрома идет берегом Пянджа и вскоре сворачивает в долину правого притока - Гунта - и входит в Хорог. В город с аэродрома ходит автобус одного из городских маршрутов, которых здесь всего три. А автобус - давно знакомый по дальним переездам ПАЗик, маленький, но необыкновенно выносливый. На нем и добираюсь до базарной площади. Хорог - «стольный град» Горно-Бадахшанской автономной области, на словах нашей административной системы. А попросту - Памира. Живут здесь таджики и киргизы.

«Какой там город - поселок,» - говорит мне таджик на улице. И правда - поселок: две улицы прилепились с одной стороны реки, одна - с другой. Через Гунт перекинуты один автомобильный и один пешеходный мост. Хотя долина Гунта, не в пример Пянджу, широка, места для города явно маловато. Река широкая, вода в ней густо-серого, совершенно омерзительного цвета. Не слишком уютное место: горы, срытые и взорванные человеком, отвоевавшем себе жизненное пространство, сами уже зарасти не могут, так и стоят, выставив наружу свои грязно-серые внутренности, потревоженные склоны на солнце не «загорают», не темнеют. На фоне этого безрадостного пейзажа даже пирамидальные тополя, которыми обсажены улицы, блекнут и выглядят мрачными. Такое уж колоритное Хорог место, что обязательно нужно задержаться, окунуться в здешнюю атмосферу, даже если очень торопишься. Чтобы быть налегке, оставляю свой необъятный рюкзак в каморке диспетчера автобусных сообщений. Он долго не может понять, что я от него хочу.

В азиатских городах главное место в городе - базар, и первым делом я направляюсь туда. Базар - новое двухэтажное здание с большими архитектурными претензиями. Второе по величине после горкома КПСС, расположенного неподалеку. В нем же - торговый центр. Мой вид - а я уже три недели провел в окрестных горах - всюду вызывает вопросы: «Откуда?», «Как к нам попал?» И тут тоже - подзывает таджик средних лет, стоящий за прилавком. «Из Москвы». Сразу оживляется: «Из самой столицы? Водка в Москве дорогой? Да ну! Столько же?! Горбачев видел?» Выдаю себя за геолога: значит не просто так, неизвестно зачем человек шляется, а важную работу выполняет. Сразу и уважение. «А-а-а, камни собираешь? Ну и как? Покажи». Объясняю, что камни все уже отправил в Москву. Еще несколько доброжелательных вопросов. «На, держи, бесплатно,» - с широкой улыбкой протягивает мне гроздь винограда. Так здесь всюду: гость издалека - дорогой и желанный гость.

Иду дальше. Оборачиваюсь на крики: «Дорогой, иди сюда, чай пить будем». На противоположной стороне улицы, рядом с маленькой чайханой, уютно расположились на дасторхане два солидных аксакала. Животы у них свисают чуть не до земли. «Спасибо!» Как-нибудь в следующий раз. С азиатской неторопливостью засесть здесь можно надолго.

С верхней улицы - красивый вид на Гунт. Нужно сфотографировать на память. Только достаю фотоаппарат - тут же меня окружает орава детишек всех возрастов, от трех до десяти лет. (Кошмарное количество детей на улицах - тоже признак Азии.) Что-то тараторят, показывая на фотоаппарат. Наконец среди них находится мальчуган, разумеющий по-русски. Он просит их сфотографировать. Тут же вся орава выстраивается в шеренгу по стойке «смирно!». Из дыр в заборе, как горох, сыплются новые дети и пристраиваются сбоку. Щелчок затвора у всех вызывает неописуемый восторг.

Дальше мой путь лежит через весь Памир - в Ош, это около 800 км по Памирскому тракту. Рейсовых сообщений по тракту нет - больно уж дорога неважная. Все, кому нужно, добираются на самолетах и попутках. Попутки - обычно грузовики, бортовые или бензовозы, к ним в кабину помещается, помимо водителя, еще два человека.

Как мне удалось понять из многочисленных расспросов, все машины, идущие на восток, заезжают на Ошскую базу, расположенную на окраине города. Туда я добрался на автобусе, который пришлось ждать на остановке около сорока минут.

База представляла собой огороженную некрашеным забором покатую галечную площадку под высокой мрачной скалой, по краям поросшую травой. В одном ее углу возвышался, лихо заломив крышу, монументальный туалет. В другом стоял новый, из белого кирпича, одноэтажный дом с пустыми еще проемами окон - будущая гостиница для шоферов. Посередине застыло несколько грузовиков - ЗИЛов с такими наивными, такими знакомыми еще по Москве мордами. Ехать они явно никуда не собирались. Около гостинницы по-азиатски чинно в кружок сидели несколько человек и неспешно беседовали по-своему. Подхожу, здороваюсь. «В Ош нужно ехать,» - «Какой Ош? Зачем Ош? Садись, дорогой, чай пить будем!» - «В Ош нужно. Пойдет машина?» - «Завтра.» Мне хотелось уехать сегодня. «Сегодня надо. Вай, вай, вай! Такой хороший и такой торопишься! Зачем торопишься? Садись - чай хороший!» - «В Ош надо,» - «Вой, вой! Куда? В Ош? Далеко в Ош... Очень далеко...» - «Но доехать-то можно?» - «А от чего ж нельзя? Все можно,» - «Как уехать - на машине?» - «Так-так. На машине.» - «А будет машина?» - «А кто ж ее знает?» - «А где узнать можно?» - «У водителей.» В конце концов я все-таки добился, что водителей можно найти в чайхане «там». Где это «там» понять было сложно, но более конкретной информации здесь не добьешься.

Когда чайхана была найдена, водителей в ней, естественно, не оказалось, и пришлось поджидать их около машин. Здесь же, рядом с забором, сидел молодой щуплый киргиз. У него было два торта «птичье молоко», связанных вместе бечевой, и вид провинциала из глубинки. Одет он был в костюм, чем выделялся среди жителей Хорога, при галстуке, в лаковых ботинках. Словом, при параде, как на праздник, видно, что в город не часто выбирается. Костюм на нем висел, как на вешалке, топорщился складками, носки ботинок необычайно торчали в стороны, а каблуки мешали. Явно - конкурент, тоже хочет уехать. Нужно заявить свои права. Поздоровался. Киргиз тут же встрепенулся, встал навстречу, приветливо протянул руку, улыбнулся, глядя снизу вверх. То ли заискивает (непонятно из-за чего), то ли в самом деле парень хороший. «В Ош? Вместе поедем.» Ну и произношение! - еле понимаю. «Я из Мургаба». Ого, с интересным попутчиком свела судьба. Как я потом увидел, Мургаб - лунное селение, расположенное на высоте 3900 метров; увидев его на картинке, никак не скажешь, что такое место может быть на Земле. Там даже коровы ростом по пояс. Видать, и люди большими не вырастают - вроде этого киргиза. «Эта должна пойти,» - кивнул он на бортовуху, стоявшую в стороне у забора.

Как приятно встретить человека, сказавшего тебе то, что ты желаешь услышать. Так или иначе, попутчик - тот человек, с которым судьба, пусть ненадолго, связывает чем-то общим. И кто бы он ни был, на какой-то момент он становится тебе дорог и близок.

Я решил не утруждать себя лишними заботами, раз уж есть человек, знающий всю местную конъюнктуру. Все равно в кабину двое влезают.

Иду прогуляться. За зданием наталкиваюсь на две машины, новенькие ЗИЛы, с кабинами, сплющенными буквально в блин. Даже непонятно, как оттуда извлекали то, что осталось от людей. У одной из машин передний мост погнуло и покорежило так, что колесо висело высоко в воздухе, у другой вдавленный передний край капота торчал над цистерной, пробив заднее стекло кабины. С горными дорогами не шути... Спрашиваю: «Когда?» - «Четыре дня назад, таджикская шла груженая, под горку, навстречу - киргиз, порожняком, в Ош торопился, задремал - ночи напрлет ездят водители - выехал на чужую сторону дороги. С ним пассажиры были. Все - насмерть. Таджик - в больнице лежит, может быть, живой останется.» Еще прибавится памятных знаков на дороге...

Тем временем мой киргиз вскакивал к каждой проезжающей мимо машине. Но вечером, тем более в воскресенье, охотников ехать в Ош не было.

Наконец, остановив очередной ЗИЛ, киргиз смешно засуетился, замахал руками, торопливо бросился к своим тортам. Машина тем временем отъехала немного дальше и остановилась на обочине. Киргиз испугался, что уезжает совсем, закричал, бросился вдогон. Похоже, водители, все больше русские, киргизов не жалуют, вот он и испугался.

Водитель оказался русским, лет под 40. Порядком отъевшийся, с круглым, расплывшимся « блином» лицом, забулдыжным видом. Правда, без характерного красноватого оттенка, свойственного забулдыгам московским. Наверное, горный воздух...

Русский забулдыга, он, наверное, везде одинаков, при этих словах перед глазами всегда встает один и тот же образ. С ним все просто: обматерил ли, улыбнулся ли, - ясно, откуда все идет, душа его без «темных мест», не в пример восточным людям.

Привязываю рюкзак. На цистерну сверху наварена железная решеточка, в которую водители кладут вещи, необходимые для неблизкой дороги. Судя по всему, в походе нужно несравненно больше - для моего рюкзака сеточка мала, он свешивается очень подозрительно, нужно хорошенько привязать, а то, не дай Бог, выпадет по дороге. Водитель дает дельные советы. Нет тут городской поспешности, даже если время поджимает - водитель всегда спокойно поможет привязать рюкзак, крепко, наверняка. Это и его дело тоже. Взял пассажира - взял на себя ответственность за него и за его вещи, чтобы ничего по дороге не потерялось. Все по-человечески. Поехали. Расспрашиваю о положенных в таких случаях вещах. Отвечает угрюмо, односложно. Работает здесь 16 лет. На тракте среди водителей текучка кадров небольшая, кого ни спросишь - работают давно. Платят 70 рублей за один рейс Ош - Хорог и обратно, положено на него всего 5 дней, хотя если хорошо ехать, то можно управиться и за три. Но работа - не позавидуешь: в оба конца - 1600 км., 16 перевалов, высота до 4700, зимой - 50 градусов, с ветром. Да и бензина, случается, не бывает, часты простои, так что в среднем получается 4 рейса в месяц. Но еще пассажиры бывают, так что в целом эти деньги, видимо, окупают и риск и неустроенность дорожной жизни. У моего водителя - вид хапуги, а такие в плохих местах не задерживаются. Да и другую работу найти сложно: в Азии избыток рабочих рук.

Хотя киргиз и маленький, в кабине втроем довольно тесно. Если едешь в середине - постоянно мешается ручка переключения скоростей. С краю же на поворотах иной раз так вжимает в дверь, что боязно - выдержит ли. На этот раз я оказываюсь в серединке.

Сразу за городом Гунт уходит в узкое скальное ущелье. Но это уже не Пяндж с его конгломератными каньонами и невообразимыми перепадами - борта долины гораздо ниже. На дороге - битумное покрытие, в одном месте построены противолавинные галереи. Вспоминаю путь в Хорог из Душанбе; здесь дорога намного лучше. Основные перевозки в Бадахшан проходят здесь, из Оша, дорога работает круглый год.

Подъем почти незаметен, машина порожняя идет быстро. После бурных продолжительных ночей с друзьями хочется спать. Киргизу почему-то тоже. Водитель не разрешает: «Не спи, на повороте навалишься на меня - всем каюк». И что беспокоится? С другими ездил - никто не возмущался. Киргиза тоже воспитывает: «Не ложись на дверь, откроется - вывалишься.» Спрашиваю: «Что, выпадали?» Юмор понимает плохо. «Да на хрена мне надо - отвечать за вас? Тоже, посадил на свою голову.» Сердитый какой-то попался.

Через два часа добираемся до развилки двух рек. Справа впадает многоводная, мутная река со склонов Аличурского хребта. Слева катит воды уже неширокий, зелено-голубой Гунт. На Аличуре - ледники, вот и вода мутная, а Гунт питается в основном грунтовыми водами. Поэтому и речка небольшая, не Памирских, а скорее Кавказских масштабов, и грязи в ней нет. Начинается памирская высокогорная пустыня. Осадков здесь выпадает немногим больше, чем в Каракумах - их собирают западные склоны гор. Лишь по дну ущелья, у самой воды, растут заросли ивняка, впрочем, довольно редкие. Долина постепенно расширяется. Хотя нет, она такая же, просто дно поднимается к вершинам, борта отходят друг от друга, пики приближаются. Река все шире петляет по плоскому дну. По обе стороны - Аличурские хребты, с них сползают небольшие леднички, языки которых, тем не менее, спускаются почти до основной долины, оттуда тянет холодком.

Темнеет. Ивняка уже нет, одна только кочковатая травка. По легкой одышке после резких движений понимаешь, что высота уже большая. На Кавказе на такой высоте уже одни снег и лед.

Машина сворачивает к каким-то ободранным строениям возле дороги. «Здесь ночуем,» - говорит водитель. «Гостиница, или под кустом?» - «Какая тебе тут еще гостиница? Под кустом. Тебе же не впервой?» Под кустом, так под кустом. Заходим в придорожную столовую. Пусто, полумрак. Со стен кусками свисает штукатурка. Вдоль стены идет длинный топчан, в середине стоят несколько столиков. Всюду в изобилии навалены объедки. За окном раздачи - таджик в грязной белой куртке, подпоясанный грязным же кушаком. Дает плов. Хотя какой это плов? Кучка риса, сверху несколько кусочков жира и жил. Со снабжением плохо, мяса совсем нет, ни в Душанбе, ни в Оше. «Почему нет? Баранов - вон сколько пасется по склонам.» - «Лет 10 назад - навалом было, потом консервных заводов понастроили, все в Афган гонят, метут подчистую». Еще - чай без сахара, стаканы приходится искать среди объедков и мыть самим. Пока я разглядывал обстановку, произошло что-то, совсем по московским меркам необычное: водитель заплатил за мой ужин. При расчете, конечно, потребует, но такая забота непривычна.

Садимся за стол. Водитель угощает помидорами, киргиз - сахаром. Неудобно за свою незапасливость: мне выложить на стол нечего.

Допиваю чай. «Ты все?» - «Все.» - «Поехали.» Куда еще? - бай-бай же собрались. Оказывается - на другую сторону дороги, там стоит довольно приличная хибара - три комнаты, кровати, даже кухня с плиткой есть. Конура для проезжих шоферов. Дверь не запирается, воровать здесь некому, да и нечего. Белье «многоразовое», видно, что не меняется подолгу. Водитель: «Мне что, хоть всю ночь ехал бы, а вы засыпаете, - еще вывалитесь. Ненавижу, когда рядом засыпают - сам начинаешь клевать носом.» Вспоминаю разбитые машины в Хороге и не возражаю.

Затаскиваю рюкзак в комнату, оставляю водителя с киргизом греть чай и иду прогуляться.

Тут же ощущаешь острое одиночество. Вокруг - памирская ночь и разбегающиеся во все стороны хребты. Их могучие силуэты поддерживают необъятное небо с большими низкими звездами. Сиротливо, как будто сознавая свою малость, мерцают слабенькие огоньки поселочка, поддерживаемые робким стуком движка. Обычно громкий и назойливый, здесь его голос необыкновенно быстро растворяется в памирской ночи. А с другой стороны слышится как будто негромкий, но мощный, по-хозяйски уверенный шум реки. Несильный, но ровный и упругий ветер дует с гор. Первобытная ночь в бескрайней древней горной стране.

Тем временем готов чай. Хорошо, что успели вскипятить: ночью движок выключают, а постоянного электричества здесь нет. Разговариваем с попутчиками. Киргиза можно понять не иначе как с третьего раза: лопочет что-то совсем несусветное. В конце концов удается понять, что работает он заведующим автоклубом. Такой передвижной клуб, нечто типа агитбригады. Живет в Мургабе постоянно, получает 135 рублей, но там двойной коэффициент, за высоту. Говорит, прожить можно. Трое детей. У водителя - тоже трое. Заходит речь про армию. Киргиз служил где-то в России, где именно, я так и не понял. В глубинных селениях Памира говорят по-русски только побывавшие в солдатах. Женщины вообще языка не понимают. Служба в армии - почти что единственная тема, на которую можно поговорить. Вспоминают армию обычно хорошо, без злобы. Расспрашивают меня. Здесь я представился тем, кто есть на самом деле: туристом, отдыхающим. Обычный вопрос: сколько за это платят - то есть за переноску рюкзаков. «Ничего, еще сам приплачиваю.» - «А чего тогда шляешься?» Я уже жду этого вопроса, у меня заготовлен ответ, вернее, вопрос: «А тебе хочется в Москву?» Ответ очевиден: еще бы, в столицу - и не хотеть! «А тут надоело?» - «Смотреть не могу на эти горы!» - «А я все время живу в Москве, знаешь, и надоела же! Нового хочется, вот я к вам и приехал, посмотреть.» Обычно собеседники удовлетворяются. На словах, или правда понимают, кто ж их разберет. Этот, хотя и понимающе кивнул, явно считает меня ненормальным, бездельником и бродягой, невероятно - из Москвы, за свои деньги и по своей воле! Следующий мой вопрос: «А что, лучше водку пить?» Нет, не лучше, прямо такое заявить никто не берется. Хотя, в душе - как же не лучше, завалился на кровать перед телевизором, разлил ее родимую, и пошла! А здесь - мешок какой-то тащи...

«Ну что, спать?» - «Спать. Когда поедем?» - «Как первый проснется, так и поедем». Интересно, во сколько? Киргиз недоволен, он хотел попасть домой сегодня, самолетом. Но была нелетная погода и пришлось трястись на машине.

Толкают в бок. Темно. «Вставай, поехали!» - «Сколько времени?» - «Четыре.» Господи, вот уж подняла нелегкая! Думал, хоть до рассвета поспим. Опять ругаться будет, что в кабине засыпаю. Киргиз сонно мычит, никак не проснется. Прилаживаю на цистерну рюкзак, потом чемодан киргиза, и выезжаем. Водитель не забывает: «Будете засыпать, прямо на перевале высажу, спите там». Это ночью, на 4300. Интересно, шутит или нет? Собираю в комок всю свою волю, но душа противится насилию. Водитель периодически, когда я уже совсем засыпаю, больно бьет меня кулаком в плечо. А кулак у него здоровенный! Это немного взбадривает, но ненадолго.

Внезапно останавливает машину. Что - уже ссаживать? «Идите, умойтесь, горе мое!» Выходим. Все та же памирская ночь. Хотя чувствуется новый простор - горы уже совсем ушли вниз. Рядом с дорогой течет ручеек, совсем спокойный, как на равнине, только очень прозрачный. Вода обжигает. Умывание помогает минут на 20.

Следующая остановка. Водитель говорит киргизу: «Давай сейчас рассчитываться». Тот страшно пугается, суетится, беспрерывно что-то лопочет. «Да довезу я тебя, деньги сейчас давай. А то я знаю вас: чем ближе к дому, тем больше выделываетесь. Скажешь еще, что денег нет.» Киргиз достает пятерку. «Еще рубль давай!» Тот опять лопочет, хлопает себя по карманам. «А черт с тобой, с дерьмом,» - машет рукой водитель, и мы едем дальше.

Восток постепенно светлеет. Луна, в последней четверти, меркнет. Проступают силуэты хребтов. Перевалы - совсем невысокие, больше похожие на пологие водоразделы.

Восточный Памир - остатки древних гор, вроде Урала. Так они и стояли бы карликами под грядами барханов центральноазиатских пустынь, если бы подземные силы не подняли Памир разом, одной гигантской глыбой, на высоту более 4 километров. По краям этого грандиозного плато реки глубоко врезались в древние породы, образовав новые хребты и глубокие долины. Такие, как Пяндж. До центра же плато эрозия еще не добралась. Реки здесь спокойные, петляют по широким долинам. Но на такой высоте почти ничего не растет, только лишь ветер свистит в причудливых скалах. Обычных хребтов тоже нет, есть бескрайняя равнина, на которой то тут, то там в полном беспорядке стоят отдельные холмы и вершины. Задние выглядывают из-за средних, средние выпирают из-за передних, кажется, что ты все время находишься в центре огромного амфитеатра, который перемещается вместе с тобой.

Все «обычные» горы одинаковы: Кавказ, Алтай... Здесь же - ничего похожего на виденное прежде, все дико, ново, неожиданно. Рельеф настолько необычен, что трудно понять масштаб: нет привычных деталей, с помощью которых глаз определяет расстояние. Гребни разноцветные: серые, желтые, красные, часто одна гора сразу нескольких цветов. Они дыбятся скалами и останцами, словно спины доисторических ящеров. Нет обычного выполаживания у подножий: горы внезапно вырастают из равнины и внезапно же уходят в нее. Здесь слабеет ощущение реальности.

Впереди, посреди безжизненной плоскости равнины, появляется россыпь белых коробочек - что-то вроде пасеки. Но откуда здесь пасека? - нет никаких цветов! Подъезжаем ближе, и вдруг коробочки вырастают и становятся домами. Это - Мургаб. Собственно говоря, кто докажет, что это не Марс? Множество белых домишек разбросано по сторонам смутно угадывающихся улиц. Крыши плоские, такое ощущение, что их вообще нет.

Мургаб - довольно-таки большое селение, в нем живет около 10 тысяч человек: русские, киргизы, таджики. Занимаются - кто чем может. Вообще-то нечем тут заниматься. Не растет никаких культурных растений, только жесткие колючки. Относительно неплохо чувствуют себя здесь только овцы. Памир - родина очень ценной породы - каракулевой. Да и с ними тоже не развернешься - пастбища очень непродуктивны. Еще бы: все лето здесь заморозки, дождей небывает, средняя температура июля - всего 8 градусов, зимой обычно пятидесятиградусные морозы. Зимой снег не укрывает землю, поэтому всюду - мощный слой вечной мерзлоты. Поэтому и поголовье маленькое.

Есть здесь, правда, месторождения металлов. Но разрабатывать их невыгодно - до железной дороги 500 км и перевалы. Вот и получается, что нечем людям заниматься. Поэтому пусты долины за Хорогом. Всего три селения на 400 км дороги. Совсем не так, как на Пяндже, где долина глубокая, климат гораздо жарче, даже виноград свой есть, там за каждым поворотом - маленький хуторок, утопающий в зелени фруктовых деревьев, и плантации табака.

Высаживаем киргиза, добравшегося наконец домой, и едем на заправку. Одному в кабине намного свободнее. Недалеко от окраины поселка - площадка, на ней передвижная цистерна-заправщик. Рядом - длинный барак, еще одна разновидность шоферской гостиницы. Водитель показывает на него: «Иди, поспи, я пока заправлюсь.» Заботится.

Захожу. Сначала - маленькая комнатка со столом, заваленным привычной уже горой обьедков, -здешняя столовая. Из нее попадаю в длинную комнату, уставленную двухъярусными кроватями. С них раздаются храп и сопение. Валюсь на ближайшую койку и тут же отключаюсь. Трясут за плечо. Открываю глаза - надо мной склонился мой водитель. В окно заглядывает яркое солнце. «Пошли, позавтракаем.» Выходим и садимся за стол с объедками. Водитель достает лепешки, колбасу, помидоры. Опять стыдно, что ничем не запасся.

Здесь сидит еще один шофер, они с моим знакомые, и, как видно, старые. Знакомлюсь, завязывается разговор. Новый, кажется, мулат, с твердыми чертами лица, не старше 30 лет, говорит очень складно и лаконично, с чувством, видно, что потрепаться любит. Но рационалист. Обычный вопрос: «Сколько платят за один поход?» Отвечаю по отработанному сценарию. Этот меня сразу понимает, проникается. Хотя представить себя на моем месте явно не может. Но разве не в том зрелость человека, чтобы признать за человеком его право на собственную правду, даже если сам с ней не соглашаешься? Говорит, словно бы защищая меня: «Каждый по-своему с ума сходит, у кого рыбалка, у кого шахматы. А он вот - с рюкзаком ходит, на мир смотрит. Человеку обязательно нужно по чему-нибудь с ума сходить. А Сашке (это моему) - ему одно нужно: деньги. Он, сволочь, без денег пальцем не пошевелит. Ему и горы эти ни на хрен не нужны, ни бензин.» Красиво излагает, складно жестикулирует. Мой согласно подхихикивает, от денег не отказывается.

Разговор сворачивает в другую сторону: «Смотрю, сидит черный, не русский. И где проехал, под капотом что-ли? Толстый больно.» -»Кто?» - «Да нарушитель тут у нас был.» - «Куда же он, ведь отсюда до цивилизации не доберешься.» - «А он от нас - туда, в Китай. Вот так, посадишь кого-нибудь, а потом неприятностей не оберешься.» Снедь на столе постепенно исчезла. «Ладно, поболтали и хватит, поехали!» - «Счастливо!»

Машина забирается на очередной перевал. Легендарный Акбайтал. Высота - 4650. Перед перевальным плато - домик дорожного мастера. «Все время тут живет?» - «Все время, с семьей». Ничего себе! Немногие вершины Кавказа имеют такую высоту. Рассказывают, что однажды заглохла машина на перевале, шофер вышел (а ехал он от самого Оша без остановок, с резким набором высоты), крутанул два раза ручку, и умер.

Со склона вниз, ниже дороги скатываются снежники. Каково же здесь зимой?

Небольшой спуск, и снова ровно. Впереди в дымке проступает яркое мерцание - это Заалайский хребет. Где-то среди вершин должен быть семитысячник - пик Ленина. Перед горами - огромная горная котловина - озеро Кара-Куль. Откуда-то с востока, из-за холмов, появляется и бежит вдоль дороги очень подходящий к месту холодной геометричностью частокол, оплетенный колючей проволокой. «Что это такое?» - «Пограничная система.» Сама граница проходит в сорока километрах восточнее, но там никто не живет, дорог нет. Охраняют ее здесь. Тяжелая в этих краях граница. На большом протяжении она не согласована с китайцами, установилась так, как расположились погранпосты обеих сторон. У китайцев свое мнение о принадлежности Памира.

Подъезжаем к очередному погранпосту, останавливаемся. Сержант в маскировочном комбинезоне проверяет паспорт, разрешение на въезд в погранзону. С ним - два солдатика из России. Ребята совсем молодые, после школы. Документы проверяют внимательно, потом озорно улыбаются - что нового в столице? (прописка-то московская). Напрощание показывают фотографию: если встретите, непременно сообщите. Узбекского типа лицо средних лет. Нарушитель, о котором был разговор сегодня утром.

Впереди появляется ярко-синяя полоса. Это Кара-Куль, в переводе означает «Черное озеро». И вправду черное, вода недоброго цвета, с фиолетовым оттенком. Подъезжаем. По берегу - небольшие лиманчики, вокруг них - вроде бы сугробы. Но нет, это не снег - толстая корка соли. Побережье, в обычных местах густо заросшее, здесь мертво - ни травинки. В озере нет жизни - один концентрированный горький рассол. В середине возвышаются ажурные корки кара-кульского острова. Они напоминают окружающие горы, только в миниатюре. Проезжаем селение Кара-Куль. Здесь живут почти одни пограничники, сразу за околицей - проволока.

Над озером уже видно глубокое понижение, провал в снежной цепи Заалайского хребта, перевал Кызыл-Арт, ведущий в Алайскую долину.

Машина устало выбирается на перевал. Последний взгляд назад, на памирскую высокогорную пустыню. Она начинается под ногами, совсем близко, огромная безжизненная равнина. С другой стороны местность проваливается, уходит куда-то далеко вниз; ущелье, начинающееся за перевалом, быстро вгрызается в землю. Там - Алайская долина.

Отсюда, по историческим меркам совсем недавно, 60 лет назад открылся Памир участникам первой Памирской экспедиции. Всего немногим более полувека знаем мы географию Памира, Еще в 1928 году о Памире имелись только смутные и противоречивые данные, основанные большей частью на расспросах местных жителей. За последующие 4 года были открыты семитысячники Памира, прорисованы основные хребты, обозначены ледники. Тогда дорога, которая заняла у нас менее суток, отняла у экспедиции около месяца и была сопряжена с постоянными опасностями. Итак, последний взгляд назад, и машина устремляется вниз, к зелени, к жизни. Километров через 10 горы расступаются. Впереди, в дымке, появляется Алайский хребет, расположенный по другую сторону долины, с вершинами, слегка припудренными снегом. А перед ним - совершенно ровная, ошарашивающая после Памира своей зеленью равнина. 10 километров, и такие перемены! Долина расположена почти на километр ниже, на высоте 3000 метров. Тепла и осадков здесь гораздо больше, для деревьев и кустарников здесь еще высоко, зато трава прекрасная. Идеальное место для скотоводства. И верно: куда ни посмотришь - стада, стада, стада... Белые точки - овцы, черные - яки, коричневые - коровы. «Нельзя столько скота здесь пасти. Уже половину потравили - видишь голые места?» Действительно, во многих местах дерн нарушен, выступает черная земля.

Переезжаем Кызыл-Су. «Красная река». Северные отроги Заалайского хребта сложены из красных глин, вода их размывает и становится густо-красного цвета, он настолько насыщенный, что вода кажется вязкой. Здесь верховья, река еще довольно маленькая, но вброд перейти и думать нечего. Ниже она сливается с Мук-Су, Оби-Хингоу, Пянджем и образует Амударью. Сзади монолитной стеной стоит Заалайский хребет. Гребень ровный, без отдельно стоящих вершин и нигде не опускается до 6000 метров. Если от Кара-Куля он производит вид небольшого хребтика, то отсюда вид его грандиозен. Ближе, ближе Алай. Машина подъезжает к горам и вновь натужно ползет вверх. Еще два перевала. Высоты уже не те - 3300, 3500. Свежи воспоминания о Памире, а вокруг все совсем другое. Горы обмельчали: до вершин - рукой подать; кажется, седловина где-то в поднебесье, а десять минут, несколько серпантинов, и доехали. Взгляду тесно в маленьких ущельицах. Радует глаза зелень. Склоны аккуратненькие, словно их специально подстригают, появляется арча, киргизы пасут лошадей. Их юрты, красивые, ухоженные, выстроились вдоль дороги. Но вместе с тем горы и обезличились. Что это - Кавказ, Тянь-Шань?

Проезжаем необычные скалы. Они розово-кремовые, очертания сглаженные, напоминают крепостные башни. Зелень эффектно подчеркивает красный цвет. Обедаем в маленькой харчевенке под одной из таких скал.

Минуем последний перевал, и вот, после 1000 километров гор гребни уходят вниз, ныряя в равнину, долина расширяется, появляются многочисленные селения. Зелень блекнет, выжженная горячим дыханием недалеких уже пустынь. Мы въезжаем в Ферганскую долину - жемчужину среднеазиатской природы. Впрочем, жемчужиной это место можно было назвать очень давно. Теперь вся долина, имеющая в длину около 300 км., а в ширину до70, распахана.

Здесь живут киргизы. Они совсем не похожи на таджиков, вид у них самодовольный, ухоженный, живут красиво, празднично. Но гостеприимства меньше. Зайдешь в юрту, - посадят, нальют чая, и все. Вспоминаются таджикские селения, где угощали до расстройства желудка.

И вот, наконец, Ош - уже совсем настоящий город. Центр Ошской области Киргизии, одной из плодороднейших ее уголков. Мелькают пригороды. С вожделением сморишь на человеческое жилье: устал, тракт проехать - это не из Москвы до Киева прокатиться, хотя расстояние то же самое. Водитель наскоро рассказывает о достопримечательностях города, которых не очень много. Вполне нормальный мужик оказался, хоть и ворчун. Сворачиваем на узкие извилистые улочки, долго по ним кружим, чуть не сшибая дома (кажется, что переулки уже машины), распугивая многочисленных, как и везде здесь, детишек и наконец останавливаемся. Заборчик, за ним - белая мазанка, уютный сад. Живет здесь. Радостно встречает родня: жена, дети. Водитель с мужчиной, видимо, братом, сливает в бидон для молока бензин - «сэкономленное». Приворовывает.

Заводимся, едем на вокзал, водитель сказал,что довезет, хотя ему и не по дороге. Интересно, сколько захочет денег. В общем-то не жалко, просто у меня мало осталось. Отвязываю рюкзак. «На, возьми помидоров,» - дает мне кулек, оставшийся с Хорога. «Сколько я должен?» - «Покушать сначала возьми, а то где вечером харчи будешь искать?» - дает колбасу, лепешки. «Так сколько?» - «Сколько дашь.» Не люблю таких разговоров - все-таки хороший человек оказался, обижать не хочется, тем более, что расценок здешних не знаю. И много не дашь - потом лапу сосать придется.

Поездка по Памиру сильно отличается от поездки на такси по Москве. Здесь делишь с водителем хлеб и кров, завязываются человеческие отношения, которые потом очень трудно переводить на деньги. Даю 15 рублей: «Не обидел?» Улыбается: «Нормально. Счастливо тебе!» - «Большое спасибо. До свидания!»

И ставший уже родным ЗИЛ с беззлобным рычанием скрывается за поворотом.

 


Советуем прочитать
Произведения Александра Леонтовича

Четвертной №6

 ©Четвертной 2002-2006