[an error occurred while processing this directive]
 РАЗДЕЛЫ 
 
НазадКарта

Александр Леонтович

ПРИПОЛЯРНЫЙ ПУСТИЛ НАС!

Семьдесят четыре. Семьдесят пять... Скоро отдых. Еще двадцать пять, потом можно передохнуть десять-пятнадцать секунд. Восемьдесят! Черт, опять яма. Лыжи теряют опору и оседаешь вниз на полбедра. Противно. Уперевшись палками нужно рывком вылезти, лыжи съезжают обратно. Ну! Нет, не держит. Старая доска проламывается. Нужно немного отдышаться - и снова вперед. Лыжу нагружать осторожно. Вроде держит. Глубина лыжни всего 40 см. Сто! Десять секунд отдыха, уперевшись в палки. Теперь еще 100. Нет, слишком трудно, пятьдесят. Впереди еще целый день, до того места, где мы неторопливо, с трудом двигая ногами, пойдем по кругу, утаптывая место для палатки, еще нужно очень много сил. Ноги как ватные, но ничего, постепенно расходятся. Ну, вперед! Пока наст держит, лыжня не выше колена. Тридцать. Яма! Рюкзак наваливается сверху и топит, топит. В гробу я видел эту реку! Кулаки сами сжимаются, глаза застилает водянистая пелена животной ярости. Бить! Не разбирая, куда! До одури! До потери сознания! В эту ненавистную харю. По черным дырочкам ноздрей. Чтобы вместо губ было кровавое месиво. Ногами! Зубами рвать! Почему у меня нет ядовитых зубов, как у змеи? Бить до дури! Бить в толстую самодовольную харю. Приполярного. Чтобы мычал от боли. Спокойно, бить некого. Не на ком выместить. Все деревья топором не перерубишь. Сколько ни бей снег, он этого не почувствует. Никто не виноват, природа неживая. Ей не будет больно. Виноват сам. Слабак! Сопля! До чего противно, себя бить нужно. Совсем раскис. Я же мужик! черту отдых после пятидесяти! Сто! Отдых потом. И быстрее! Опять яма! А я назло не снижу скорости! Глубина лыжни шестьдесят, а мне плевать! Как будто десять. Сто! Теперь последняя сотня. Вперед! На максимальной скорости!

Норма! Четыреста. Слезаю с лыжни и отдых. Можно по сторонам осмотреться. И настроиться на следующий цикл карусели. Скоро пойдет вторая неделя пути. Топнем в снегу, а он все идет и идет. Крупными кружащимися хлопьями, монотонно, потерянно и неумолимо. Иногда ветер совсем стихает, и тогда кажется, что снегопад никогда не кончится. Все также тихо, незаметно, безобидно, но безучастно и беспредельно он будет продолжаться день, месяц, год... Сначала скроется под снегом пугающее своей черной неведомой бездонностью стекло полыньи, в котором, как в бездне, исчезают бесшумные диски снежинок, потом в жуткой медлительной неизбежности снегопада скроются прибрежные кусты, и, наконец, уйдут в белое небытие деревья. А снег этого не заметит и будет продолжать падать и падать; и останется лишь бескрайняя однообразная и вечная белая гладь. И никто не будет знать, что было еще что-то. Да и некому будет знать... Снега уже столько, что воткнутая обратным концом лыжная палка не достает до земли. Бывает ли здесь хорошая погода? Наверное, нет. Здесь всегда был снег, и всегда будет.

Зачем мы идем? Ради нескончаемой череды каруселей, этих сотен дающихся с неимоверным напряжением шагов и объятия зыбучей белой целины, цепляющейся за лыжи, хватающей за ноги, топящей в себе, всеми силами старающейся не пустить в свое девственное белое нутро? Ради миллионов одинаковых свечек северных елей, красота которых приелась до предела? Ради вечернего ужина из подгорелой похлебки да окаменевшего сухаря, утренних сборов, немеющих от холода рук? Ради кружащихся с кажущимся от звенящей тишины еле слышным шорохом хлопьев? Где смысл? Не в этом ли засасывающем и парализующем волю однообразии?

Можем ли мы противостоять ему? Помним ли, зачем пошли? Забыли? Существует ли сверкающее на солнце ребро Манараги, помним ли, что впереди суровые кары Неприступного? Или уже не верим в их существование?

Урал возник в незапамятные времена. Титанические силы природы смяли пласты земной коры и взметнули ввысь тысячекилометровые цепи Уральских гор. Это установлено трудами тысяч ученых, профессоров и академиков, в авторитетно поблескивающих очках на толстых мясистых носах, с солидно отвисающими животами, на которых не сходятся ремни брюк, один вид которых не позволяет усомниться в истинности того, что они говорят. Например, что горы состоят из камня.

Из камня ли?

Нет! Горы живые!

Кто сказал, что они не думают, не чувствуют - реки в своем то покойном и неторопливом, то бурном и говорливом, течении, скалы в грозном эхе камнепадов и лавин. Бесконечная, шумящая, то тихо и ласково, то громко и грозно, тайга. Это один большой организм. Он думает. Он следит за каждым нашим шагом, взвешивает и оценивает его, как учитель оценивает ответ ученика. Он хорошо знает людей, их слабые и сильные стороны. Ему ничего не стоит погубить маленьких букашек, неумело копошащихся на его могучем теле. Но он не хочет этого. Может быть, он испытывает нас, проверяет, на что мы способны. Достойны ли мы увидеть его далекое, но прекрасное нутро, прикоснуться к самому его сокровенному?

Когда-то я читал про русских поселенцев, первопроходцев Сибири и Севера. Нелегка была их судьба. С постоянным риском для жизни завоевывали они свое право на существование. Они знали толк в бескорыстной дружбе и взаимопомощи, без которых не выжить в этих краях. И природа наложила нелегкий отпечаток на их характеры. Это были суровые, но открытые люди с широкой и доброй душой. Сумеешь заслужить их уважение - не бойся ничего. Но если ты слаб волей, пасуешь пред трудностями - такой человек останется закрыт для тебя. Он уйдет, не пустит внутрь себя. Так и Приполярный. Это не Кольский, исподтишка заманивающий кажущейся легкостью и доступностью. Не Полярный, который тупо и однообразно пытается выдуть из себя все постороннее. Приполярный не мелочен. Он ведет умную, честную и открытую игру. Но всегда трудную и суровую. И к ней нужно быть готовым, нужно быть достойным Приполярного, иначе он не пустит в свое нутро, брезгливо выплюнет, как выплевывает человек зарвавшегося комара, залетевшего к нему в рот.

Куда же мы все-таки идем? Вот к этим-то горам и идем. К Уралу. Вначале до него было 120. Сколько теперь? Вот уже пятый день, как мы покинули последний форпост человека на краю неоглядного простора тайги и снега, последний капилляр артерии человеческой цивилизации. И остались одни, среди независимой, никому не подвластной и своенравной северной природы.

Что?! А ведь на самом-то деле гор нет! Не маленькие! Все это красивая сказка. Есть только тонкие свечки северных елей, торчащие из чахлой тайги по берегам рек, есть вечный и безучастный снегопад. И больше ничего нет за этой белой мельтешащей стеной кружащихся снежинок.

Куда же мы идем? Наверное, горы мы выдумали. Ведь человеку нужна мечта, об этом столько писали и говорили. И чем она неосуществимее, тем привлекательнее. И горы, далекие, белые, сверкающие под лучами солнца - звезда неосуществимой мечты среди нескончаемых серых туч, покрывающих небо.

Привал... Сзади стаи белых снежинок медленно погребают под собой лыжню, такую узенькую и недолговечную, но дорогую и воодушевляющую. Потому что это единственный признак человека на десятки километров. Потому что мне кажется, это последняя нить, которая связывает нас с людьми; если встать на нее, то... Хотя, на самом деле, через несколько километров она теряется в белой целине...

Что это? Минутная слабость? Интеллигентская сопливость? Или прозрение?!

Инверсия системы ценностей. Там, в городе, мы выдумали себе горы, а их нет. Здесь все по-другому.

Где мы гости? Здесь, где сотни тысяч лет жили наши предки, или там, куда переехал из деревни мой дед? Где истина, здесь или там? Какое положение в инверсии нормально? Где слабость, а где прозрение?

Лыжня медленно покрывается пушком...

Стоп! А есть ли город? Может быть, горы все же где-то есть, а города-то и нет? Приснилось... Где доказательства?

Где-то на дне рюкзака должен быть маленький полиэтиленовый пакетик со связкой ключей и небольшой красной книжечкой со штампиком «прописан» . Нет, кажется я забыл его на последней ночевке. Красная книжечка... Каково ее истинное назначение, когда за 40, руки коченеют в рукавицах, а в кармане одни спички... А может быть, нет ни того, ни другого, есть лишь небо, тайга и снег, они бесконечны и вечны. А мы всегда шли и шли, пробиваясь сквозь снег и обходя лесные завалы, и всегда будем идти...

...Новый день набирал силу.

От палатки отделилась маленькая фигурка в зеленой штормовке, прошла узкую полоску прибрежного леса, выкатилась на лед и внезапно остыла в немом потрясении.

Воздух покалывал щеки, ощущался мороз. От деревьев ложились размытые голубые северные тени. Упругой изогнутой лентой извивалась и сверкала тысячами ледяных искр девственно-белая река, на малейших перегибах ее поверхности лежали пастельные розовые полутона теней. Полнеба было занято оранжево-малиновым сиянием, и там, где оно сгущалось и насыщалось до предела, того, после которого, кажется, произойдет взрыв, стоял огромный огненный диск. А под ним, там, за бархатной зеленой бахромой леса, вздымались огромные, совсем близкие, величественные, синие, голубые, почти черные, бескрайние горы.

Приполярный пустил нас!

 


Советуем прочитать
Произведения Александра Леонтовича

Четвертной №6

 ©Четвертной 2002-2006